turn away

      Игорю казалось, что он не мог бы сказать, когда всё началось, всё в его голове стало совсем расплывчатым теперь. Но в итоге, он выделил для себя конкретную дату, выбив её железными цифрами на обратной стороне век, видя этот день как впервые в очередном припадке разрывающей от боли агонии, которая уже более не ограничивалась исключительно кровавым цветочным кашлем, но распаляя всё его тело лихорадочным жаром.       И чем дальше, тем больше этот день становился столь ужасающим, сколько для него такой была дата смерти его отца.       И, конечно, день, когда всё началось, был в действительности особенным. Не в самом приятном смысле. Диму взяли в заложники. Дима работал под прикрытием в ночном клубе вместе с двумя более опытными операми. Подозреваемые достаточно быстро узнали о слежке со стороны полицейских, потому захватили всё здание. Их было гораздо больше, чем ожидалось, и каждый был вооружён, и потому Дима с оперативниками не могли оказать сопротивление. Игорь, узнав об этом, был вне себя и едва ли не пустился в разгромление отдела. Переговоры шли 3 часа, Игорь присутствовал там, около оцеплённого здания, с переговорщиками и другими работниками полиции. Невероятными силами он удержался от того, чтобы не вмешаться в переговоры и не пообещать преступникам скорейшей физической расправы. «Да я вам лица в каши размажу» — через шёпот грозно выдыхал он, наблюдая за происходящим.       И обещание своё Игорь выполнил, когда он с группой захвата проникли в помещение. Лицо едва ли не каждого правонарушителя по итогу напоминало собой скорее кровавое месиво, ту самую кашу, что Игорь и обещал, нежели чем собственно лицо. И все удары его, как один, были преисполнены особенной праведной жестокостью и разрушительным гневом, разгорающимся в душе Игоря бесконечно буйным пламенем как никогда не бывало ранее. Словно он был в абсолютном помешательстве, ужасающим в своём безумстве, но Игорь почти не предал этому значения. По крайней мере в тот момент.       Когда он наконец увидел Диму, что-то внутри болезненно затрепетало во вновь возродившемся, как птица Феникс, беспокойстве, всё ли с Димочкой хорошо? Игорь даже не побежал навстречу к Диме, а словно в пару огромных спешных шагов преодолел расстояние между ними, и не дав Диме успеть что-либо сказать, прижал его к себе медвежьей хваткой и положил подбородок ему на макушку, в своих объятиях заметно переусердствуя с силой, от чего выглядело это так, будто Игорь собою создавал кокон вокруг парня.       — Димка, Димочка, у тебя всё хорошо? Как же я перепугался за тебя, знал бы ты, Димка, — невнятно тараторил Игорь, наверное, даже ещё сильнее прижимая Диму к себе.       — Всё хорошо, Игорь, — непонятно пробубнил он в грудь Игорю, после чего Игорь слегка отодвинул его, и он повторил. — Всё правда хорошо, Игорь, даже синяков не осталось, — врал, Игорь это уже понял. Один синяк всё же был, если не больше. Игорь заметил, как парень слегка сощурился, от случайного прикосновения Игоря в плечо. Дослушав Диму, Игорь обратно сцепил его в объятиях.       — Больше никогда меня так не пугай, — потихоньку успокаивая внутренних фениксов, проговорил со слегка охрипнувшим голосом Игорь.       Будучи истязаемым тянущим чувством встревоженности и чувством нежности, которое ослабляло тягу встревоженности своей мягкостью и теплом, Игорь даже не обратил внимание на то странное лёгкое першение в горле, не знакомое ему ранее. Он ссылался про себя к тому, что, скорее всего, это на нервах и во рту просто пересохло.       Но в итоге это першение стало посещать его гораздо чаще, став постоянным спутником в приключениях с Димой. Игорь, проводя бóльшую часть времени с Димой, проводя бóльшую часть времени с ним на работе и в расследованиях, даже и не имел всяких мыслей и подозрений. Он полагал, что как-то простыл, во время одного из задержаний, ведь погони под дождём буквально составляли будни следователя и его напарника.       Так прошёл где-то месяц с того самого дня.       Першение так и не проходило, появился небольшой кашель, Игоря это начинало даже волновать. Он рассасывал леденцы от кашля, скупая их пачками, зная, что они не помогут, но продолжал доставать из блистера мятный леденец один за другим, чтобы хотя бы просто стало слегка полегче и не давать повода переживать Диме из-за его сиплого голоса.       Стоило Игорю в мятных леденцах светло-голубо-зелёного цвета увидеть какое-то печально-сказочное сходство с глазами Димы, то он сразу заходился в сильном приступе кашля, выхлапывая словно машина зимой, которая со множества попыток и усилий всё не может завестись.       …И именно после первого такого приступа, обеспокоенный Дима подарил ему шарф…       — Игорь, это тебе. Ты кашляешь часто в последнее время, мне показалось тебе понадобился бы шарф. Сам связал, — вручил Игорю Дима красный крупной вязки шарф, со всей присущей ему заботливостью и трепетностью, подобную которой можно встретить лишь в ласке матери, или, в случае Игоря, тёти Лены. Но Игорь так и не мог даже поставить в сравнение заботу Димы с заботой других близких людей, тут было что-то другое, что-то особенное и магически чудесное, от чего дыхание спирало. Игорь стоял в ступоре и держал в ставших ватными руках подарок, так и смотря быстро то на шарф, то на Диму. Он не мог произнести и слова, чувствуя какой-то ком в горле и непонятный ему жар в груди, на лице и во всём том же злосчастном горле.       Дима, заметив потерянность Грома, смутился и отвёл взгляд, уже было забирая шарф обратно:       — Нет, если, конечно, тебе он не нужен, то я могу оставить его у себя… — но Игорь тут же сжал в руках шарф и приложил его к груди, как будто это был его собственный ребёнок. Игорь и понятия не имел с каким обожающим взглядом он глядел на Димку, и Игорь описать бы не смог, что его переполняло в тот момент, но ощущал, что внутри рушится что-то, с грохотом падая вниз. Еле связывая мысли в речь, Игорю таки удалось как-то нескладно ответить:       — Мне нужно. Спасибо, — Игорь так и не мог отвести от Димы взора, но с усердием придя в себя, ломано, но искренне улыбнулся. — Правда, спасибо, Дим.       Дима улыбнулся в ответ, тихонько хихикнув и слегка сощурившись. Он всё-таки взял из рук Игоря шарф, но только для того, чтобы далее повязать его аккуратными и мягкими движениями вокруг шеи Грома и слегка поправить.       — Только не болей, пожалуйста, Игорь, — вымолвил Дима, убирая руки с шарфа.       — Обещаю, — уверенно выдал Гром, выпрямившись.       …Обещание он не выполнил.       Хоть и в момент, когда Дима надел на него шарф, першение загадочным образом исчезло, словно рукой сняло, видимо, Диминой, но оказавшись дома, Игоря накрыло невероятно сильным приступом кашля. Он почти рефлекторно подбежал к кухонной раковине, даже не разувшись, и наклонился над ней, опираясь одной рукой и другую держа на груди, рвано дыша между каждым заходом отхаркивания. Наконец выплюнув то, что мешало в горле, Игорь сник и встал на колени, приложившись горящим в жару лбом к холодной керамике и взявшись за неё не менее жаркими ладонями. Выжатый, как лимон для свежего летнего лимонада, Гром с пустой головой делал глубокие вдохи и выдохи, обессилев после такого ужасно болезненного припадка.       Поднявшись через минуты две, Игорь схватился за голову, увидев в раковине бутон цветка. Это была незабудка, лепестки которой были покрыты по краям кровью.       Игорь взял в свои крупные ладошки маленький цветочек и сел на пол, рассматривая его. Оглушительная тишина накрывала его уши, оставляя Игоря один на один с этой крохотной незабудкой. Вот теперь действительно что-то рушилось и ломалось внутри.       Цветочная болезнь, как называли её в России, как и всякая другая болезнь, могла развиваться медленно, мучительно долго убивая, либо же быть крайне стремительной и погубить чуть ли не в считанные дни.       И Игорь, к сожалению, трезво осознавал ситуацию, и потому из двух зол, если имел бы на то возможность, то выбрал бы умереть как можно скорее, ведь не желал страдать, потихоньку теряя жизненные силы и пугая тем самым близких. Ему было всё равно на свою боль, но он не хотел тухнуть на глазах Димы, Юли, Фёдора Ивановича и вообще всего отдела, он не хотел наводить страха и заставлять кого-либо переживать. А Дима переживать начнёт, он это знал наверняка. И именно это ужасало его больше всего.       Игорю даже не приходилось взывать к себе с просьбами «Думай-думай-думай», он сразу всё по полочкам разложил, что делать будет, а чего нет.       Диме признаваться не будет, чтобы тот себя виноватым не считал и впечатления о Громе не испортил совсем. Игоря бы расстроило, если бы Дима после его смерти с неловкостью Грома вспоминал.       В больницу идти не будет тоже, это лишь растянет мучения и и ещё больше станет походить на живого мертвеца.       А жить будет как жил раньше, до самого конца, даже будет стараться раскрывать ещё больше преступлений, чтобы хоть как-то наверстать за то время, которое он ещё мог прожить, если бы не болезнь.       И вот как плохо совсем станет — завещание будет писать. У него имущества-то почти нет, но пусть хоть чем-то отплатит друзьям за то, что смогли терпеть его так долго.       На том он и порешал, вытерев незабудку салфеткой, нашедшейся в кармане, очевидно, после очередной покупки шаурмы, убрал цветок в нагрудный кармашек куртки.       Игорь почти в тот же момент и понял, что он по мучительному пути пойдёт, ведь уже только это першение и этот кашель длились целый месяц, когда как у многих быстрых «пациентов» первая кровь приходила спустя неделю. Игорь, в безопасном для себя теперь одиночестве, как-то раз в свой выходной пошёл разгребать в архиве отделения старые раскрытые дела связанные с цветочной болезнью. Изучая их, он в некоторой странной манере успокаивался, ведь сквозь толстые папки он точно чувствовал связь и поддержку от жертв той же болячки, мол, ты не один такой, Игорёш. Да и пострадавшие иногда умирали неожиданно, кого цветы во сне задушили, а кто вообще по другим, не связанным с этим, обстоятельствам погиб. Он особенно сильно начал радоваться своей опасной работёнке, всё больше нарываясь на всяческие риски и угрозы жизни, как бы его не старался остерегать Дима.       Дима пытался завести разговор об этой неестественно воскресшей увлечённости Игоря к неразумному авантюризму, но тот всё отнекивался, заверяя, что всё-то у него нормально. И после каждой своей попытки Дима ходил весь поникший, а Игорь просил прощения за свою несговорчивость и звал есть шаурму, скрывая и кашель и тот факт, что даже половину шаурмы с большим усилием теперь съедает. Дима всегда соглашался, снова начиная улыбаться, и Игорю становилось от того одновременно вроде и легче, но и тяжелее.       Игорь действительно уже почти не мог есть, еда просто не лезла в глотку, из-за цветов и постоянного кашля раздражённую до состояния вечного горения. Но он заставлял себя есть хотя бы чуть-чуть, потому что Дима жалостливо просил не забывать покушать. Игорь худел, со временем у него скулы потихоньку начинали выделяться сильнее, вместе с ключицами, он стал надевать слегка мешковатые вещи в несколько слоёв, чтобы хоть как-то утаить, становящуюся уже неестественной для него, худобу.       Под глазами появились небольшие синяки от недосыпа, ведь по ночам у него часто не получалось уснуть, либо от затяжного кашля и ноющей боли в груди, либо от тревожности и беспокойства, в силу которых ему было труднее дышать и он ворочался туда-сюда в постели, пока не задремает хотя бы на минут сорок, а потом снова будет в полусонном состоянии искать покоя и какой-нибудь позиции, чтобы поспать нормально по меньшей мере до ближайшего будильника. Иногда он бывало от тревоги просыпался на пару часов раньше и не мог заснуть. Совсем.       Спустя примерно месяц после первого выкашлянного цветочка, который всё ещё талисманом лежал в нагрудном кармане Игоря, он начал замечать странные потемнения на запястьях и щиколотках. Незабудки пустили корни под кожей, пока что тоненькие и слабенькие. Игорь наблюдал за этими процессами с одной стороны равнодушно, а с другой стороны… Дома он едва ли не впадал в истерику, видя себя в зеркале, такого страшного и уродливого, как побитое жизнью грязное истощённое уличное животное, особенно когда снимал одежду.       И он бы хотел пересилить всяческие выходы эмоций из-под контроля, но тех самых сил у него и не было, а лишь постоянная болезненная слабость. Это стало его единственной константой сейчас, когда почва из-под ног сыпалась всё быстрее, куда-то рядом с кладбищем. А это всего лишь третий месяц начинался. По его щекам градом лились слёзы и он их даже сдержать не мог совсем, тихонько поскуливая от боли, ведь кричать не мог, настолько горло саднило и жгло от ежедневных истязаний, а грудь распаляло в жаре вместе с теми местами, где появились корешки.       Дима это всё замечал, как бы Гром не пытался всё скрыть. Из-за этого Игорь чувствовал облегчение исключительно в одиночестве, ведь вместе с Димой он не мог избежать того взгляда переполненного страхом и печалью. Только шарф, подаренный Димой, помогал Игорю, но лишь в присутствии самого Димы. Дима всегда так радовался, когда Гром шарф его надевал, да и сам Игорь успокаивался, но когда Дима уходил, этот шарф наоборот становился для него вреден, вызывая дикие приступы кашля. Хорошо, что шарф огненно-красного цвета был, на нём следы крови были почти незаметны.       …В это время в августе, откуда и брала начало вся эта цветочная суета, Юля уезжала из Питера почти на целых три месяца, чтобы заняться каким-то крупным расследованием, которому она посвятила ролика четыре или пять, длительностью по полчаса каждый. Она была несказанно рада вернуться в родной город к своим друзьям, но никто ей и не собирался рассказывать о том, что с Громом происходит. Потому она впала в абсолютный ужас, увидев Игоря в день их совместной встречи. Юля закрыла рот рукой, не имея представления, что вообще с ним случилось и как, почему он выглядит так, будто болен смертельно. Титаническими усилиями девушка смогла вымолвить:       — Игорь… Что с тобою? — Юля нервно сглотнула и бросила взгляд на Диму, затем вновь заглядывая Игорю прямо в глаза. — Мы с Димой тебе можем чем-то помочь?       — Всё со мной хорошо, — упрямо констатировал мужчина, настойчиво уводя взор в сторону. — Скоро дождь, поторопится надо, — выдал он, развернувшись и быстрым шагом направился в сторону кафе, в которое они собирались идти. Игорь слышал, как Юля подошла к Диме и они что-то обеспокоенно обсуждали, кажется, насчёт него же.       Но что оставалось Игорю тогда? Он сам переживал не меньше, ведь боялся покинуть их, ещё и заставляя их также мучительно долго волноваться, отчего его страдания становились только ужаснее.       …Но не в его силах Диме признаться, как всё пылает внутри каждый раз, как Дима на него посмотрит, что пылало в груди всё так ещё до болезни даже, просто в те времена он сути пламени не понимал и оно согревало, а не сжигало.       Не в его силах Диме признаться, что губы свои обкусывает, думая о нём, пока не вытрет рот рукой и не обнаружит на пальцах кровавый след, ибо разгрыз их слишком сильно.       Не в его силах Диме признаться, что он героически умереть готов за одну лишь светлую беззаботную улыбку Димы, не обременённую печалями и страхами.       Просто… Если Дима отвернулся бы от него, он погиб бы ещё тяжелее, больнее, даже чем если бы у него сердце из груди вырвали. Ведь Дима, сам не зная о том, так жестоко и коварно стал необходимой для жизни Игоря частью сердца, разума и души. Настолько Игорь к нему сильно привязался, что если Димка камнем на дно реки заляжет, то Игорь к нему не раздумывая прыгнет и либо спасёт Диму, либо вместе с ним предстанет перед смертью.       Так и пошёл уже четвёртый месяц. Посреди ночи Игорь просыпался в горячке с температурой 38 и образом Димы в голове стабильно раза 2-3 в неделю. Ел он за день максимум четыре кружки чёрного кофе, чтобы взбодриться после беспокойных ночей, и один ломоть белого хлеба, мышечная масса уходила, оставляя за собой особенно выделяющиеся костяшки и слегка выпирающие рёбра вместе с чётко очерченными ключицами и неестественно выраженными скулами. Запястья и щиколотки были исчёсаны в кровь перед тем, как на них, в сильных скоплениях корней, прорезав кожу, проросло несколько незабудок. Цветы срывать не получалось, ибо за бутонами тянулись корни, одним своим смещением вызывая адскую боль, раздражая изнутри красную воспалённую кожу. Чтобы не мешались, приходилось аккуратно их срезать маникюрными ножницами (втихую позаимствованными у Юли) и заклеивать ранки пластырями. Корешков на теле было много, в частности на груди, где в паре мест уже видно под кожей цветочки, которые вскоре тоже должны прорезаться. Корни лезли даже на шею уже настолько заметно, что шарфа не хватало и приходилось носить единственный имеющийся свитер с высоким горлом, прикрываясь тем, что уже октябрь месяц к концу подходит, совсем холодно стало как-то, когда на самом деле часто было настолько жарко, что кусок льда, бывало, в руках Грома в считанные секунды таял. Работа шла из рук вон плохо, сил не хватало ни на что, мысли в голове были крайне мутными и постоянно путались. Он до какого-то момента пытался брать дела потяжелее, но не выходило их раскрывать, вообще. Дима же, замечая это, успокаивал Игоря и учтиво предлагал пока отдать эти дела другим работникам или оставить на будущее, а сейчас не напрягаться и позаниматься чем-то не менее важным, хоть и более простым, несмотря на то, что сам Дима, очевидно, всё же тоже хотел вести что-то трудное и значительное по меркам отделения. Гром слабенько пререкался, но быстро соглашался, видя улыбку Димы, на первый взгляд мягкую и искреннюю, но за которой скрывалось то, как Дима разбивался внутри и разрушался, будто перенимая за Игорем, хоть и не болезнь, но его душевные терзания.       Фёдор Иванович, как и Юля с Димой, также был невероятно обеспокоен, замечая все эти жутчайшие изменения, что в Игоре, что и в его напарнике. Игорь полностью игнорировал всяческие вопросы и утверждения от него на эту тему, потому он несколько раз подзывал к себе Диму, чтобы разузнать получше о причинах столь болезненного состояния Игоря, но и тут не получал информативного результата, поскольку и Дима понятия даже малейшего не имел. Раз в четвёртый Фёдор Иванович звал к себе Диму по этому поводу.       — Дим, родной, нам с Игорьком делать что-то срочно надо, уже тянуть нельзя, на нём живого места не найти, — заключает мужчина.       — Я не знаю, что делать, Фёдор Иванович. Он мне уже обо всём рассказывает, доверять мне вроде как начал и всё вроде бы хорошо, но про это мне он ни в какую говорить не хочет, — плечи парня опустились и он отвёл взгляд, потирая рукой плечо. — Я не понимаю почему, мне казалось, что мы ведь напарники, друзья, про нас Юлька говорит, что мы вместе с ним «не разлей вода», — опечаленно констатировал он.       — Дим, не переживай, будет всё с Игорем хорошо, вырулим как-то, — Фёдор Иванович, несмотря на ощутимую тоску в голосе, ободряюще улыбнулся. На реплики Димы он слегка призадумался, мысленно начиная что-то предполагать. — Давайте-ка вы оба придёте сегодня к нам на пельмени, а там я уж разговорю всё-таки его как-то. Ты, главное, если он заотнекивается опять, попробуй всё же уговорить его прийти. Скажешь, что Лена не видела его давно, беспокоится.       — Да, Фёдор Иванович, конечно, — тут же оживился Дима и покинул кабинет.       И всё шло, на первый взгляд, хорошо, Игорь помялся и сдался, приняв приглашение, но сказав, что перед этим домой заскочит. Тревожно Диме и Фёдору Ивановичу всё равно было, тем не менее оставалась надежда, что это не профессиональная чуйка.       Диму это ощущение вообще не собиралось покидать. Фёдор Иванович ушёл чуть раньше, чтобы тётю Лену заранее предупредить деликатно о состоянии «почему-то долго не навещающего» Игорька, на всякий, перед тем как Игорь к ним придёт. Дима и Игорь в отделении задержались, прежде чем Игорь домой пошёл. Дима взял ответственность закончить отчёт на себя, Игорь пытался помочь, но тут же был отправлен домой, впринципе, даже не сопротивляясь. Выглядел Гром сегодня дурно, даже больше обычного, что покою и уверенности не способствовало от слова совсем.       Оглянувшись на часы, Дима заметил, что за написанием отчёта пролетел час с лишним. Он позвонил Фёдору Ивановичу, но, как выяснилось, Игорь всё ещё не пришёл к ним. Начал звонить Игорю, но тот упорно не отвечал. Что же, живёт он недалеко от отдела, можно и к нему заскочить, давно не доводилось, подумал Дима.       Пока добирался на своих двоих быстрым шагом, всё ещё пытался дозвониться, но всё также безуспешно. Напряжение росло. Поднявшись к квартире Игоря, Дима дёрнул ручку двери и обнаружил, что квартира закрыта только на засов, значит Игорь дома был. Настойчиво постучав в дверь минуты три, парень в очередной раз позвонил Игорю. Даже не успев внимательно вслушаться, он отчётливо услышал телефон, единственно нарущающий идеальную тишину и абсолютно игнорируемый несмотря на его неустанную дрель.       Интуиция неумолимо усердно верещала о чём-то нехорошем и Дима вспомнил, как ещё недавно спорил с Игорем насчёт того, что Игорю сменить замки нужно, ведь старые держались исключительно на добром честном слове. Решив «была ни была», Дима со всей силы дёрнул дверь, на которой действительно, как он и говорил, замки играли роль скорее декоративную, настолько слабо они держались. Тихонько зайдя, парень сначала звал Игоря негромко, но затем повышал голос.       Уже зайдя в зал он закричал, тут же обнаружив Игоря.       И подбежав к нему, пытался нащупать пульс.       Перед ним предстала наистрашнейшая за всю его короткую практику картина. Игорь боком лежал на полу без сознания с одним открытым, из-за цветов распустившихся на нижних веках и уголках, красным глазом, от которого протекала почти высохшая слёзная дорожка и тёмные почти чёрные мощные корни на пол лица. Рядом со ртом расплылась лужица крови, в которой плавали десятки бутонов тех же цветов, полностью покрытые красным. Цветы прорывались множественными соцветиями даже через одежду на ключицах и плечах, на коленках и запястьях. Домашняя одежда обвисала на исхудалом теле, украшенная бесчисленным количеством пятен всё той же крови на футболке и где-то даже на штанах. У головы валялся тот самый, подаренный Димой, красный вязаный шарф, одним кончиком задевая лужицу у рта.       По всей квартире можно было найти красные капли и эти цветы, как оказалось, незабудки. Одну из них парень видел ранее, буквально за несколько недель до, засохшую, торчащую из нагрудного кармана куртки Игоря, которая висела на стуле в отделении. Дима тогда взял незабудку и рассматривал, в его голове едва собиралась зародиться мысль, как пришлось спешно убрать цветочек обратно, ибо Игорь, возвращаясь, чуть не засвидетельствовал Димин «обыск».       Игорь лежал безжизненно и бессознательно, не двигаясь. Но его сердце ещё билось, хоть и совсем слабо, и он дышал, тоже из последних сил.       Дима тряс его палящее жаром тело и в трансе повторял «Игорь, не умирай ради Юли и Фёдора Ивановича, ради Питера, пожалуйста, врачи уже едут, пожалуйста, живи».       Те пять минут ожидания скорой и звука её сигнализации были настолько длительно-тягучими, какими они никогда не были в Диминой жизни, какой никогда не была даже самая драматичная замедленная съёмка. Всё плыло в его слезах, словно в уличном влажном Питерском тумане, смешанным с серым дымом сигарет и вейпов. Дима наблюдал за всем чуть-ли не со стороны, будучи вне себя от истерики, рыдая навзрыд и в бреду шепча «Игорь, не умирай, прошу, ради меня, я жить без тебя не смогу, Игорь».       Казалось, что вой скорой и заветные красно-синие блики под окном, должны были отрезвить Диму в его лихорадочном состоянии, но вовсе нет, он по-прежнему дрожал, держал в своих руках костлявую хрупкую кисть Игоря, и видя её, бился в панике сверх того. Дима не мог оторваться от Игоря, покуда его, безумного от горя, не отцепили крепкими собранными холодными хватками два санитара. Вызвали для него вторую машину, тоже в больницу отвезли, правда, отдельно.       Успокоительное дали, и обезболивающее на всякий.       Так и сидел он, в коридоре больницы, ожидая, когда врач выйдет и скажет уже, как Игорь. Выкарабкался или нет?.. Вымотавшись, понятия не имея, сколько времени сейчас и сколько прошло, Дима уснул, заранее, сам того в панике и полудрёме не помня, написал Фёдору Ивановичу, что они не придут — Игоря в больницу отвезли. Спал крепко, даже не слыша дальнейших звонков, как их не слышал Игорь некоторое время до.       Игорь очнулся с ватными ощущениями, в разуме всё плыло, а ноги с руками отекали, голова начинала тихонько болеть. Уловить то, где он находился, ему не удавалось, очертания были размыты и замылены, а конкретно правым глазом Игорь видел исключительно лишь пятна, без всяких намёков на контуры силуэтов. Ему почему-то достаточно долго казалось, что он пьян, но даже эту идею он с трудом сумел в своих мыслях склеить во вразумительно звучащее предположение. Окончательно пробудиться вышло только после каких-то сочувственно-тоскливых слов произнесённых незнакомым голосом: «Он ещё не до конца пришёл в себя, но вы можете навестить его и сейчас, если вам это нужно, Дмитрий Евгеньевич». Секунда в секунду и его подсознание сложило полноценную картинку, пока сам Игорь, ещё ничего не поняв, резко приподнялся и начал безудержно-цветочно кашлять. Тут же какая-то девушка с, как бы то ни было иронично, ярко-выраженными цветочными духами, поднесла к его рту жестяную тарелку и аккуратной ручонкой в два жёстких удара по спине помогла выхаркнуть мешающие бутоны, после чего Игорь обратно завалился и потихоньку старался отдышаться.       — Что-то случится, зовите меня или Софью Семёновну, — сказал незнакомый голос и удалился, чем заставил Игоря быстро проморгаться, чтобы наконец-то сфокусироваться, и оглянуться в сторону, откуда исходил звук. Вновь имея возможность различать окружающий мир, хоть и справа размазанность не проходила, Игорь заметил уходящего доктора и медсестру, видимо, ту самую Софью Семёновну, а затем стоящего у двери Диму, бледного, с слегка красными глазами и мешками под ними, со встрёпанными волосами, во всём своём виде будто подражая Игорю в лучшие дни его болезни.       Игорь уже понял, где он был, почему он здесь оказался представление тоже имел, но всё же очертить детали всего произошедшего ему тогда хотелось. В частности пока он не осознавал, что всякой его лжи и недоговоркам была объявлена конечная станция в качестве экстренной высадки.       И на желание Игоря всегда находился Дима, способный своей повседневной солнечностью привнести ясность в любые загадочные тёмные уголки. Хоть и сейчас Диме самому было необходимо солнце, он, как ответственный в своём деле работник, продолжал освещать:       — Игорь, ты в больнице, — сделал паузу он, глубоко вдыхая и в бегающем взгляде выражая потерянность, неспособность себе место найти. — Мы с тобой вчера должны были идти к Фёдору Ивановичу, но ты не отвечал на звонки. Я пришёл к тебе, — он задержал дыхание, окончательно вперив взгляд в пол. — Ты не открывал очень долго, а дверь была закрыта только на защёлку. Я снова позвонил тебе и услышал твой телефон в квартире, подумал, ты дома, — Дима неуверенно шагнул пару раз в сторону Игоря. — Я запереживал, и сломал замок, — рядом с койкой, где лежал Игорь, стоял стул. Дима присел, всё не силясь посмотреть в глаза Игорю. Не мудрено, подумал Игорь, ведь, скорее всего, Гром выглядел как особо печальное зрелище, и без того имея крайне страдальческий вид в последние недели, но теперь ещё и в окантовке капельницы, как он успел её мельком увидеть, тёмных корней под кожей, которые, наверняка, было легко заметить, и этих ужасных грязно-зелёных стен. Всё учреждение, видно, недавно отстроили, но сам оттенок краски собою невольно навевал дух классических старых коррумпированных больниц. — Я нашёл тебя… Ты лежал, и… — Дима громко взглотнул, тихонечко и ненавязчиво взял руку Игоря и исподлобья выглянул на него, смотря прямо на Грома. — Ты лежал без сознания и на тебе проросло много цветов, — снова остановился он, на доли секунд метнув взор куда-то в стенку и вернув его обратно, будто помимо подбора нужных слов, он искал в краске той уверенности, с какой ровно и аккуратно красили эту палату. — Собственно, я скорую вызвал и тебя отвезли сюда, вкололи тебе препаратов, замедляющих рост растений и ещё чего-то, чтобы корни не обвивали туго жизненно важные органы, да обезболивающее ещё. Ну и вот у тебя же на глазу проросли цветы, ты, наверное не чувствуешь, но врач тебе трубочки специальные наложил, — Дима указал на правый глаз. — На стебельки, чтобы цветы не продолжали на глаз расти. Как-то так.       Дима замолчал, поджал губы, обвёл взглядом комнату, не отпуская Игоревой руки. Тишина легонько жгла их обоих маленькими щипками, зарождая неприятную тревожность и слегка затрудняя дыхание. Игорю не впервой, всё-таки несколько месяцев уже задыхается и мучается от жара, но всё равно это безмолвное напряжение давило. Оба не знали с чего начать разъяснительную эмоциональную беседу — Дима, очевидно, желал знать ответы, а Игорь понимал, что избежать разговора в этом случае не выйдет, да и неправильно это было бы по отношению к Диме, который его вот так вот обнаружил и сидел со вчерашнего дня на иголках. Грому почему-то думалось, что Димка так и спал в больнице, ожидая его пробуждения, но, хоть и его прогнозы были верны, Игорь всё равно мысленно отрицал возможность желаемого развития событий. Гром занимался своим любимым призывом к усердным думам, статично наблюдая за некой точкой, отчего лицо его со стороны казалось каменно-потрясённым.       Первым всё же начал Дима, Игорь сразу же разморозился и вышел из своего неподвижного режима размышления, обращая всё внимание целиком только на Диму.       — Ты страдаешь цветочной болезнью, которая уже развилась до критической стадии, когда она не поддаётся терапии совсем и позволяет только отсрочить… — Дима избегал слова смерть, почти вырвав его из своих уст, но вовремя схватив и обкатывая на языке что-то более мягкое. — Момент её окончательного расцвета, — заключил Дима и печально вздохнул, начав пилить взглядом ту же стену, что и Игорь ранее. — Почему ты не рассказал о болезни нам с Юлей? Почему ты не рассказал мне? — выделяя «мне», спросил он, каждым вопросом глубоко пронизывая Игоря сожалением и виной, вызывая ноющие чувства в груди. — Я… кхм… Мы же вроде бы друзья, мне казалось, что случись с тобой что ты мне доверишься, — Игорь всё ещё не был в силах ответить хоть на что-нибудь, но Дима и не требовал этого, продолжая втыкать в Игоря каждую свою реплику как иглы, наполненные ощутимой горечью, сожалением и тревогой осознания. — Я не знаю, что ты думаешь, но… Кто бы она ни была, лучше признайся ей, ведь если она дорожит тобой хотя бы вполовину также сильно как Юля и я, то она не оставит тебя.       — Конечно, сказав бы, мне не пришлось с августа так… — Игорь не успел закончить, как Дима резко прервал блаженный длительный момент соприкасания их рук и перебил его в шокированно-угнетённой манере, повысив голос и повернувшись к нему:       — С августа? Сейчас ноябрь, Игорь! Это что значит, ты уже… Уже четвёртый месяц, — едва ли не затрясся он, схватившись за голову. — Так всё это время твой ужасный кашель!.. Был из-за этого… Господи, Игорь! — Дима встал и заметался по всей палате, каждую свою реплику будто короткой нитью вырывая из потока мыслей, мешкаясь, порываясь то в одну сторону, то в другую, сопровождая движение раз за разом отрывками всех его дум. — Это ж значит… Так вот почему ты… Вот почему ты постоянно врал… — всё это вроде как было вполне очевидными вещами, но собраться в единый паззл сумело только в тот момент. Дима обезумевшими от траурного осмысления глазами чуть ли не резал Игоря на живую, создавая едва различимые ранки на теле Грома, через которые, как то было уже естественным для самого Игоря, снова прорастут новые незабудки. — Юля уехала в августе!.. Это она, Игорь? Скажи мне, прошу тебя, я не буду говорить ей если ты не попросишь, только скажи! — тараторил он, не успокаиваясь. — Это всё началось, когда она уехала…       — Это не она, Дим, — хладно отрезал Игорь, начиная чувствовать жар, который снова растекался по телу и по рукам. Тем не менее, ладони всё равно оставались мертвенно-морозными, даже с подступающей лихорадкой. Заметив ступор Димы, Игорь продолжил. — Честно, не она, просто совпало так. Весь август почти и думал, что простыл где-то.       Вновь разразилось жгучее молчание, длившееся 2 минуты. Дима тихо начал, стоя спиной к Игорю:       — Ты ведь не скажешь, кто это?       Игорь вздохнул и Дима сразу понял, что это заведомо значило вымученное «нет». Дима повернулся обратно к нему, не надеясь на ответ.       — Скажи хотя бы, почему незабудки?       Игорь расплылся в болезненной улыбке и со странною сказочностью в истерзанном хриплом голосе произнёс:       — За всю мою жизнь, я никогда не встречал никого настолько незабываемого. Я никогда не знал никого добрее и человечнее, я бы умер за эти светлые глаза, — Игорь замолк, услышав приглушенный всхлип.       — Ты уже умираешь, — вырвалось у Димы. Парень быстро взял себя в руки, встряхнулся. — Мне нужно отойти ненадолго, я скоро вернусь и Юля приедет, — спешно проговорил он, едва ли не выбегая из палаты, оставив Игоря наедине вступать в дуэль с внутренними дискуссиями и преследующими духами прозрения и призрения, последнее из которых относилось исключительно к самому же Грому.       Игоря, после ухода Димы, терзали помимо мук расцветающих в нём цветов, что забирают его силы, истощая, и делая чахлым, также грохочущая совесть и вина, ведь всё не должно было заканчиваться так. Будто желая наказать Игоря сверх того, судьба отправила к нему Фёдора Ивановича. Фёдор Иванович, со всей своей профессиональной выдержкой, заставил себя статично, подобно статуе, сесть на стул у койки Грома. Разговор предстоял долгий. Всё шло наигранно отвлечённо, пока Фёдор Иванович не спросил очевидный, для больного как Игорь, вопрос:       — Ты признаться-то не хочешь?       Игорь отрицательно покачал головой.       — По тебе же видно, что тебе недолго осталось. Ты ведь помнишь почему твой отец умер?       Игорь слегка съёжился в дискомфорте от неприятной темы, его молчание было утвердительным. Фёдор Иванович продолжал:       — Он тоже болел цветочной болезнью, но так и не признался возлюбленной в своих чувствах и погиб. Я его также, как тебя Димка, нашёл в вашем доме всего зацвётшего, только Костю вот спасти не удалось. Мне очень больно наблюдать за тем как ты повторяешь судьбу его не только в лучших её ипостасях, — небольшая пауза и Фёдор Иванович сказал очень важную вещь. — Я это к чему. Ты сам прекрасно понимаешь, чем вскоре это закончится. Расскажи об этом своей симпатии, и даже если это будет невзаимно, то ты хотя бы больше мучаться так долго не будешь, — он вздохнул, далее подытожив. — Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и всё также жалеть.       Фёдор Иванович более не затрагивал цветочную болезнь в своих беседах. Они поговорили ещё немного и Фёдор Иванович ушёл.       Далее Игоря навестил врач, лет сорока, с виду державшийся спокойно и уверенно, представился Евгением Васильевичем. Игорь едва лишь посетовал на множество цветов на его теле, которые стоило обрезать, как тут же со своей жалобой был встречен краткой поучительной лекцией насчёт вреда подобной самодеятельности:       — Игорь Константинович, вы хоть понимаете, что говорите? Подобные вмешательства в экосистему цветов могут вызвать осложнения. В таких случаях стебель у оторванного цветка начинает погибать под кожей, из-за чего может образоваться гной, который, если попадет в кровь, чреват последствиями вплоть до летального исхода, — видимо, слыша подобные выпады уже достаточное количество раз за время своей работы, врач диктовал это чуть-ли не заученной репликой.       — Ну и что? Я же и так умру, — вполне логично, без всякой ноты оспорения, но смирения, выдал Игорь. Во всём лице Евгения Васильевича читалась усталость и, казалось, можно было вслух услышать тоскливую мысль: «Возят вечно к нам мазохистов» — тем не менее, врач продолжал сохранять терпение. Всё-таки это было делом профессиональной выдержки, созревающей с годами, подметил для себя вновь Игорь, вот как у Фёдора Ивановича. Без этого было никак, когда ты постоянно сталкиваешься со смертью.       — Не буду скрывать, обратившись бы вы пораньше, на первых стадиях цветочной болезни, то шансов бы у вас было значительно больше, — весьма холодно пояснил врач. — И сейчас вероятность положительного завершения болезни мизерна, но она всё равно есть. Вас ещё можно попытаться вылечить, были такие случаи, когда люди побороли эту болезнь без ответных чувств в том же состоянии, что и вы сейчас.       — Да где вы видели, чтобы люди от такого излечиться могли без взаимности? — скептично выразился Игорь, не подразумевая ответа на своё высказывание.       — Вы сейчас с одним из таких людей разговариваете, Игорь Константинович, — Игорь удивился и посмотрел на врача с заметной озадаченностью. — Та дама с сожалением призналась мне в невзаимности, когда я на той же стадии, что и вы был. Правда я ещё совсем молоденький был, 23 года мне было, 5 курс оканчивал. После её признания я со дня на день должен был погибнуть, но смог взять себя в руки и вылечиться, даже не разлюбив её ни на каплю вплоть до того дня, когда она спустя несколько лет сама умерла из-за несчастного случая, — с напускной безразличностью, как это не мог не заметить опытный в распознавании лжи Игорь, Евгений Васильевич вёл свой рассказ, очевидно, задевая прошлое, словно шрам, что боли физической уже не приносит, но отпечатком до конца жизни всё равно остался.       Игорь притих, раздумывая и переваривая услышанное. Подобный рассказ осадил его, дал в действительности разумно осмотреть свою ситуацию, но не то что бы прибавил веры в собственное исцеление. Просто, несмотря на фантомное, но при том хорошо видимое, сходство его истории и истории Евгения Васильевича, Игорь человек другой был. Игорь уже опускал те же кулаки, которыми боролся со всей несправедливостью и непорядочностью окружающей системы, тщетно пытающейся его раздавить. Раздавила его не система, да вместе с силою бывшей когда-то в его кулаках, ныне совсем слабых и костлявых, Игорь потерял отчего-то и всякую веру. Врач дальнейшими словами выдернул Игоря из размышлений:       — Применение химиотерапии и возможное последующее оперативное вмешательство, когда ваше состояние стабилизируется — это единственный эффективный метод лечения, который я могу вам предложить, — отрезал он со скрываемым сочувствием, пытаясь таким образом максимально информативно донести эти сведения до Грома, в такой манере разумно не позволяя никому из них дать слабину в решительный момент известия. — Это единственный метод, который вообще медицина может предложить вам сейчас. Но вам нужно будет либо подписать согласие на подобные вмешательства, либо вам придётся отказаться от лечения совсем.       Игорь лишь хрипло вымолвил:       — Дайте мне время подумать, — врач дипломатично кивнул, выражая понимание и уважение к выбору пациента.       — Хорошо. Только учтите, думаю, вы это и сами отлично понимаете, Игорь Константинович, каждая секунда на счету, — сказал он, затем удалился и пообещал вернуться вечером.       Гром резко опустил голову на подушку и безразлично вперил взор в выбеленный больничный потолок, заметно вздохнув, неприятно щекоча воздухом раздражённую глотку, уже по привычке. Если бы он курил, то это бы, скорее всего, замедлило течение болезни и, наверное, помогло хотя бы на йоту справиться с болью, конечно, не физической, но душевной.       Улыбка. Смешок, а затем ещё один. Игоря бросает в истеричный смех, но смех получается беззвучным, иначе совсем жжёт горло. Обезболивающее переставало действовать. Забавно-то как ему было от того, во что он скатил свою жизнь, от слабости своей и беспомощности, от этой тупой и ноющей безысходности. И смеяться перестать не получалось, даже когда он заметил слезы, скатывающиеся одна за другой по щекам и выпуклым цветочным корням под кожей, напоминающим вспухшие от нагрузок вены. Игорь хватался хиленькими ручонками за тоненькую простынь на койке и надрывался во во всё таком же глухом, как его смех, крике, не опуская с лица безумной в несчастьи улыбки. Хотелось расчесать всю кожу до самоей крови, чтобы растущие цветы перестали терзать его страдальческое тело, что уже ощущалось более как бремя, нежели как его дом и оболочка. Какой уж это дом, когда он весь зарос хоть и очаровательными, но всё же сорняками? Игорь засмеялся пуще прежнего, глотая раздражающий воздух всё сильнее. В таком состоянии не помня ни себя, ни снова растянутого и размыленного времени, Игорь отключился и вновь впал в сон, перед этим почувствовав нечто тёплое на губах и подбородке.       Сон его был пустым, он ничего не видел, но ты было к лучшему. Хоть какой-то покой, какого ему постоянно не хватало в череде огненно-палящих месяцев, и колыбельная, словно лёгкий холодный поток воздуха, тишина.       Юля, бросила дела и мчалась на всех парах, стоило ей только увидеть от Димы смс, без всяческих нужных дополнительных подробностей, что Гром в больнице. Дима, когда она позвонила, обмолвился лишь тем, что расскажет всё на месте.       Юля едва ли не бросилась в палату, прикрикнув обеспокоенно «Игорь!», но Дима, который за всё время из больницы уходил только в ближайшую аптеку, чтобы пополнить запас фенибута в его рюкзаке, как оказалось, внезапно закончившегося в течение октября, остановил девушку, преградив ей путь в палату своей поднятой рукой. Он в усталом выражении приложил палец к губам и прошептал «Чш…».       — Юль, потише, не надо трогать Игоря сейчас, его опять лихорадило, выкашлял очередную груду незабудок, наконец-то спит спокойно, — сказал Дима и отвёл девушку подалее от двери в палату.       — Ради всего святого, Дима, что произошло, какие незабудки? — едва ли не паникуя, но всё-таки сдерживаясь, пролепетала Юля, словно напуганный ребёнок, отчего и Дима начинал вновь пугаться. Дима рассказал ей всё, что знал сам, но опустив жуткие подробности того, в каком тяжёлом состоянии был Игорь, описывая всё достаточно сухо. В конце парень снова чуть не заплакал — так же и Юля, потому, без всяческих пустых слов, что не смогли бы дать и капли успокоения никому из них, крепко обнялись.       Пребывание в блаженной тихой пустоте для Игоря окончилось, и по пробуждению он обнаружил сидящих на небольшой скамейке в его палате Юлю и Диму. Стоило упомянуть, что их бы вряд ли так надолго впускали сюда, а Гром предполагал, что они были здесь достаточно долго, не будь палата Игоря одиночной, поскольку таких как он «цветочников» по обыкновению селили отдельно. Цветочная болезнь хоть и не была заразной, но другие пациенты зачастую боялись больных ею и того, как они заходились в приступах кашля и лихорадки, с этой ужасающей агонией в глазах, что выздоровлению вовсе не способствовало.       К тому же, помимо этого, Игорь и Дима были полицейскими, а Юля — журналисткой, что, конечно, прибавляло определённой свободы их действиям и правам. Врачам было проще дать согласие на пребывание посторонних в палате, закрывая глаза на то, что Юля и Дима близкими родственниками не являлись, чем иметь в дальнейшем какие-либо проблемы с полицией или СМИ — весьма закономерно для России.       Юля и Дима шёпотом переговаривались, посматривая на него, пока не заметили, что он проснулся. Игорю становилось больно уже даже не от встревоженных взглядов, но от осознания того, что они стали для него привычными.       — Игорь! — попытался улыбнуться Дима, резко встав и пойдя ему на встречу. Но Игорь тихонько поднял руку, прерывая его.       — Дим, я… Мне нужно поговорить с Юлей наедине, хорошо? — он мягко заглянул Диме в глаза, в конце слегка улыбнувшись, чтобы ни в коем случае не обидеть или задеть его. Пока Игорю оставалось совсем немного — было особенно страшно огорчать Димку, очень этого не хотелось. Дима затушевался, с ответною странною улыбкой, шёпотом пролепетал «конечно» и удалился.       Юля, не до конца понимая намерений Игоря, села рядом, вопросительно подняв бровь и вместо конкретного вопроса ограничилась лишь окликанием:       — Игорь? — она взяла его руку и, как показалось Игорю, ощутив в своей хватке захудалую ладонь, быстро метнула взгляд на обе ручонки Игоря, одна из которых покоилась на его животе, затем снова посмотрела в глаза Грома, более не отрываясь, но будто бы побледнев в испуге.       — Юль, я… Я подумал, мне нужно тебе рассказать об этом первой, — прерывистая хриплая речь стала частью обихода Игоря от постоянной боли в горле, также уже в своей привычности незамечаемой. Он ответно развернул ладонь, чтобы взяться за руки с Юлей, в своём жесте неосознанно пытаясь и поддержать её и найти поддержки самому. Они крепко держались друг за друга, когда Игорь продолжил. — Ты же уже… Кхм… — кашлянул он. — Ты уже знаешь о моей болезни, да? — Юля кратко кивнула. — В общем, мне врач сказал, что единственный выход сейчас это химиотерапия. Я должен подписать согласие или отказаться от лечения, — Юля обдумывала услышанное, уже двумя руками взявшись за ладонь Грома, и глянула на него, слегка неуверенно, что было совсем несвойственной такой храброй девушке, как она. Игоря крайне удручало новообретённое на практике знание того, какими становятся его друзья в горе: совсем на себя не похожими. Юля — неуверенной и смущённой. Дима — тревожным и неестественно натужно собранным. И оба раздавленными и разбитыми. Юля со всеми своими силами вернула лицо, выпрямилась и строго наказала:       — Даже не смей мне говорить, что ты собираешься отказаться от лечения. Даже и не думай об этом, — Игорь молчал, желая сжаться и спрятаться, ведь чувствовал себя беззащитно под этим острым взглядом, уже давно утеряв всякую броню в своей грозности и массивности, став из-за болезни тем, про кого обыденно говорят «еле-еле душа в теле», да и на больничной койке к тому же. Это было ещё одним его маленьким поражением колющим крохотной иголочкой где-то под сердцем. Юля вздохнула. — Пожалуйста, Игорь. Я не могу потерять тебя так быстро, я даже в это поверить ещё не могу. Димка-то и подавно… Ладно я, но подумай о Диме? Он совсем без тебя не сможет.       — Хорошо, Юль, — Игорь капитулировал, улыбнулся как мог и Юля встала, потянулась к нему, обнимая аккуратно, насколько это представлялось возможным исходя из окружающего больничного оборудования. Она по-матерински поцеловала Игоря в макушку и положилась щекой на его голову, ещё долго так стоя с ним, утешая их обоих.       Игорь подписал согласие. Больничная жизнь шла полным ходом, сначала обследования, затем назначение препаратов, которые ему вводили внутривенно, и капельницы, заменявшие ему большую часть еды, ведь есть получалось только всякие каши, удручающие своей серостью и пресностью. Когда-то подобная пища забавила его своей неприятностью, теперь же смеяться почему-то не хотелось, а плакать не получалось.       Он редко бывал один. Юля сидела с ним и, чтобы проводить чаще время с Игорем, перестала снимать ролики на канал. В больнице юные работники часто обсуждали её последнее видеообращение, где она объявила о своём перерыве в связи с трудными жизненными обстоятельствами. Местные стажёры-студенты гадали, с чем же это связано, шептаясь наперебой в коридорах. Сплетни начали распространяться ещё стремительней, как только один из старших врачей ляпнул в ответ на очередные разгорающиеся теории молодых медиков: «Юля Пчёлкина? Это та, что с такими красными волосами? Так это та, которая у нас постоянно больного в одиночке посещает на 4ом этаже правого крыла».       Гром чувствовал себя в связи с этим очень нужным, но в то же время обузой и тяжким бременем для своих близких, а немощность и беспомощность, требующая нянченья со стороны родных, вообще были одним из главных страхов Игоря. И чем дальше, тем сильнее его жизнь походила на воплощение всех его самых жутких кошмаров.       Ведь особенно страшно умирать, когда ты умираешь долго и знаешь об этом.       Вот так Игорь и пришёл к тому, что имел. Уже две недели в больнице с интенсивной терапией. Игорь продолжал отсчитывать дни, зачёркивая их в календаре красным фломастером, благо Дима принёс в больницу вещи Игоря, которые были Грому нужны.       К слову Дима все эти две недели не появлялся, но не по-своей воле, конечно. Оказалось, последнее их дело было куда более закрученное, чем им думалось поначалу. Дима хотел тут же передать это дело кому-нибудь ещё, но Игорь пригрозил ему, чтобы даже не думал об этом — преступник был перед самым носом и мог вот-вот скрыться и залечь на дно. А Дима же был единственным, кто мог поймать виновного. Вот Диме и пришлось спешно носиться с этим делом, умудриться устроить погоню за нарушителем и затем, поймав его, оформлять и преступника, и отпуск для себя, не забывая попутно общаться с Игорем по смс.       Конечно, Игорю хотелось слышать голос Димы и он бы предпочёл телефонный разговор, но диалог бы вышел весьма односторонним в таком случае — врач просил его беречь горло и не раздражать сверх того, а самому Игорю каждое слово давалось всё труднее из-за всё той же давней боли.       Но без живых бесед с людьми не обходилось. Ему их хватало и с Юлей, и с Евгением Васильевичем, даже слегка нелюдимая молоденькая медсестра Софья Семёновна, на самом деле где-то в глубине очень милая, не обделяла его словом, с угрюмым голосом и добрым сочувствующим взглядом изредка приговаривала что-нибудь вроде: «Игорь Константинович, что же вы так много кашляете?». Ответом на это становилась улыбка, таящая в себе полную безнадёжность и обречённость человека, уже не видящего в будущем ничего, кроме тьмы под крышкой гроба.       Не имея в действительности возможности заниматься чем-либо ещё, не беря во внимание всяческие развлечения в лице ноутбука, который ему Юля с этой целью и оставила на время пребывания в больнице, Игорь более интенсивно занимался своей любимой деятельностью — думаньем. И вновь, как несколько месяцев назад, ему вовсе не приходилось яростно взывать к поиску каких-либо мыслей через приказ «думай!» — мысль легко вилась верёвкой от одного раздумья к другому.       Он представлял свои похороны, как это делал едва ли не каждый неизлечимо больной, не впадая в панику и рыдания, а лишь сухо, смирившись с неизбежностью своего несчастного положения, вырисовывая картину чёрно-белыми красками.       …Грубая рука врача закрыла безжизненные глаза, разочарованным голосом прося ассистента записать время смерти. Некоторое время тело лежало в холодном морге, с заветной биркой «Гром Игорь Константинович» с указанием даты смерти и даты рождения.       Будь Игорь жив, он бы обязательно пошутил про бюрократичность жизни, как она начинается и заканчивается с бирок на теле, и он не встретил бы положительной реакции, но угрюмое молчание работника морга.       Тело майора было отправлено на посмертный макияж. С него срезали все цветы, уже не боясь, что они могут причинить какой-либо вред, и, по давней традиции, сложившейся ещё в древнем мире, романтизирующем цветочную хворь, выбрали самый красивый цветок на теле, чтобы затем вложить в нагрудный карман костюма, в который нарядят недавно почившего. Рукой гримёра под слоем бетонного тонального крема сокрылось всё тёмное с его лица, отчего казалось, будто жизнь снова начала возвращаться в отяжелевшее каменное тело. Исчезли круги под глазами, исчезли корни незабудок, исчезла мертвенная бледность, исходя из её мертвенности обыденно появляющаяся у людей уже после смерти, но майора преследовавшая ещё при жизни в силу весомой длительности и без того тяжкой болезни. От этой бледности он походил на скитающиеся приведение, которое не может упокоиться. И иллюзорный покой приведение обрело только под взмахами кистей размеренной девушки, привыкшей к холоду и находя в нём спокойствие, не страшась возвращать живую красоту в пустые тела. Ещё один человек, близко знакомый со смертью по работе, но чья профессиональная выдержка в отношении неё зародилась, наверное, даже не по профессиональному долгу и гораздо ранее, ибо иначе бы пошла ли эта девушка работать бок о бок с матушкой-погибелью?       И вот тело Грома лежит в узеньком гробу не грозно и не массивно, как мечтал о том Игорь, и умер он не героически, не защитил кого-то от пули, не спас кого-то в пожаре, не помог кому-то впринципе… И не осведомил кого-то, что он влюблён был до самых чёртиков, тянущих сейчас его на тот свет, красный и холодный. Тело наряжено в чёрный костюм, подобные которому Игорь и не надевал никогда, окромя как по необходимости редких дел на работе. Ведь когда-то всё в его жизни упиралось в работу. В кармашке красовался нежный синий бутон незабудки, такой крохотный и хрупкий, что было так противоположно Грому в его натуре, но так гармонировало с ним, как что-то, что было с ним чуть-ли не с рождения. На груди покоились руки лежащие крест-накрест, вокруг стояли люди с опечаленными и, иногда, побледневшими лицами, покрытыми красными пятнами вокруг глаз.       Первым взял слово, конечно, Фёдор Иванович. Он выглядел опустошённо, и, как бы не пытался он изредка улыбнуться, вспоминая хорошие моменты с Игорьком, не заметить горя во всей его позе, во всех его жестах и взглядах, мог только кто-то, кого растили в изоляции от людей. Он с горечью упомянул, что Игорь повторил судьбу своего отца, не только в доблестной службе полиции, но и в гибели. Каждый, кто был там, мог бы с уверенностью сказать, что Фёдор Иванович походил на скорбящего отца, потерявшего своего сына на войне, и в том была бы своя правда, ведь Игорь в действительности для него был сыном, хоть и не по крови. Слегка сгорбившись, опустив плечи, Фёдор Иванович попрощался с Игорем и передал слово следующему человеку.       Далее говорила Юля. Она произнесла пламенную речь о том, как желала бы знать куда больше таких преданных делу людей как Игорь, о том, что своими поступками и своей самоотверженностью в работе, Игорь навеки остался живым во всех полицейских архивах и благодарных сердцах, что для неё Игорь был и будет живым всегда. Юлины глаза слезились, но горе потери она несла гордо как боевое знамя, несмотря на все ранения, продолжая возносить его превозмогая всяческую боль. Она несла горе потери гордо как вдова революционера, уверенная в том, что её муж был героем страны. От её речи пару людей не могли сдержать себя в эмоциях, всхлипывая, утирали лицо платками. Юля закончила не попрощавшись, но сказав «пока», ведь до этого она твёрдо постановила, что это — ещё не конец.       На похороны пришло не так уж много людей, но этого было достаточно, Игорь был бы счастлив, зная, что они всё же пришли его проводить, что он уходит не в одиночестве. Каждый сказал пару приятных слов в адрес усопшего, последним был Дима, тихо предавшийся жгучему ливню слёз ещё во время речи Юли, но к своей очереди попытавшийся успокоиться. Ломавшимся голосом он каждую фразу вырывал из себя словно куски плоти, периодически всхлипывая, и как каплями крови покрывалось его лицо после солёного дождя. Невооружённым взором можно было увидеть как он старается железными тисками держаться целым, но получалось это лишь с огромными потугами.        — Игоря я знал не так долго, по сравнению со многими из вас, но мне есть что сказать, — Дима глубоко вдохнул, силясь не потерять контроль над собою снова. — Сказать, что я восхищался им — ничего не сказать. Он был для меня сильнее и мощнее всякого супергероя, и я мечтал быть хотя бы на долю таким же как он, — Дима на секунду мечтательно поднял взгляд влево, вспоминая. Улыбнулся. — Вы бы видели его, когда мы ввязывались в погони. Он каждый раз так злился на сбегающих, но в то же время так счастливо улыбается, как маленький ребёнок, — Дима осёкся, помрачнел. — Улыбался, — сделал паузу, вздохнул. — Вот и какие-то вот такие мелочи, знаете, раз за разом мне доказывали, что быть его напарником и оставаться с ним, несмотря на его несносный характер — правильное решение. Лучшее. Ведь за всей его нескладностью и несговорчивостью прятался прекрасный, принципиальный, добрый человек, борющийся за правду. Я буду помнить его всегда. — Дима закончил, уже не скрывая вновь льющиеся слёзы. Он был свободен относительно убеждений «мужчины не плачут» или что «слёзы это проявление слабости», потому, за всё время, чуть ли не чаще всех использовал платки. Он не хотел и не мог сдерживаться. Слушающие тихо поаплодировали, не менее омрачённо чем другим, хоть и заметно воодушевились его словами.       Дима подошёл к гробу и обратил свой взгляд на тело. Голубоватая радужка смотревших глаз казалась особенно насыщенной на красном фоне, словно незаметно пытаясь сочетаться со цветком на нагрудном кармане.       — Игорь… — вымолвил Дима и положил на грудь покойного тот самый красный, почти незаметно запачканный пятнами крови, шарф. — Он не согрел тебя при жизни, пусть хоть по ту сторону он греет тебя.       Знал бы Дима, что Игоря шарф не согрел в последние дни жизни лишь потому, что врач запретил надевать его, ибо он был триггером для приступов кашля. Этот шарф ускорял развитие болезни, Евгению Васильевичу пришлось отобрать его, чтобы не провоцировать рост цветов у Игоря. Не помогло.       Дима всхлипнул, вновь обращаясь к телу в гробу.       — Игорь, знаешь, мне нужно кое-что тебе сказать, — он закрыл руками рот, зажмурился и сгорбился, явно сдерживая очередную подкатывающую истерику. — Я тебя… — начал было Дима и тут…       Игорь проснулся, всё в той же палате, всё в той же койке среди грязно-зелёных стен. Видимо, незаметно, среди собственных рассуждений его склонило в сон. Глаза слезились, но он протёр их и сдержался. В горле будто был ком, но, скорее метафоричный, ведь если бы это были цветы, то он сразу бы это понял, к сожалению, с обоими ощущениями Игорь уже был отлично знаком.       Что уж там, для Игоря было очевидно, что это всё было не наяву, ведь он считал, что его больное сознание желало как-то утешиться, выдумывая, что Дима мог бы признаться ему в любви. Игорь потёр переносицу, затем быстро вдыхая и выдыхая, чтобы точно не зайтись в кашле. Сны о смерти не были ему в новинку, но раньше не заходило дальше фразы «время смерти…».       Игорь задумывался о завещании и до этого, ещё в самом начале недуга, но, как бы он не верил во всякие совпадения и загадочные символы, подобный сон стал для него знаком, что наступило самое время. Наступил тот момент «совсем», когда оставалось ему совсем недолго и было совсем плохо, как на душе, так и физически, после длительных муках в болезни. Потратив порядочное время на то, чтобы вспомнить, как правильно нужно оформлять завещание, благо, в академии им рассказывали и не такое, он отдал собственноручно написанный документ на удостоверение Евгению Васильевичу. Евгений Васильевич, как только тогда узнал Игорь, был ещё и главврачом больницы, а по совместительству работал и в хирургии (текучка в больницах была огромной, особенно сейчас, во времена платной медицины). Будь он даже просто дежурным врачом, это бы ситуации, конечно, не поменяло, но ощущение того, что от должности Евгения Васильевича его завещание становится более официальным, Грома не покидало. Евгений Васильевич, получив документ, казалось, не на шутку удивился, он слегка побледнел, медленно распахнул глаза, что выглядело особенно нехарактерным для него, и обратился к Игорю, с лёгкой растерянностью:        — Игорь Константинович… Что это? — Евгений Васильевич чудесно всё понимал, что это за бумажка, ведь громкими буквами сверху листка было выведено размашистым, чуть дрожащим, почерком «завещание», но в силу своего замешательства не особо желал осознавать и принимать цель передачи этого документа ему в руки.       — Завещание, что же ещё? — прохрипел он и слегка покашлял в кулак, полуприкрытыми глазами устало посмотрев на врача, в своей манере будто бы по-отечески объясняя очевидные вещи своему ребёнку. — Мне нужно, чтобы вы удостоверили его.       Молчание длительно затянулось, своим присутствием вытягивая весь воздух из комнаты и создавая вакуум из острого напряжения. В этот момент, видно, от накала происходящего, резинка на волосах волосах Евгения Васильевича капитулировала, предаваясь своей смерти, и, разорвавшись, катапультировала в несчастную противную грязно-зелёную стену. Освобождённые русые волосы ровно почти что легли на плечи врача, недоставая до них в длине на сантиметр. Серьёзность момента не позволяла Игорю засмеяться над данным казусом, да и сам он желанием вовсе не горел.       Врач пришёл в себя, встряхнув слегка головой и выпрямившись как по линейке.       — Я прошу прощения, просто за 15 лет моей практики я не сталкивался с подобным, — затушевался он. — Игорь Константинович, я… Я понимаю, что вам, наверняка, с большим трудом далось данное решение, но, хоть и желание оформить такой документ весьма благоразумно и дальновидно, всё-таки, мне кажется, что вам не стоит настолько отчаиватся, ведь у вас уже успешно погибают некоторые ответвления цветов…       — Евгений Васильевич, то, что, — громко покашлял он дважды. — У меня отпал цветок рядом с глазом, не значит, что мне лучше становится. Вы же видите, что я со дня на день подохну, — после грубоватого изъяснения, он окончательно зашёлся в приступе кашля. Врач тут же обеспокоенно подскочил к нему, беря с тумбы у койки традиционную жестянную тарелку, и такими же отработанными как у Софьи Семёновной двумя жёсткими ударами заставил соцветие незабудок покинуть гортань пациента. Игорь посмотрел на врача с выражением говорящим, что этот инцидент только подтверждает его слова.       — Ладно, это ваш выбор, Игорь Константинович, — омрачнённо выдавил врач, понимая, что спорить смысла нет, и складывает документ себе в карман. Но, тем не менее, выходя из палаты, напоследок обернулся и сказал:       — Я знаю, что вам всё равно на себя, но попробуйте выжить хотя бы для вашего возлюбленного.       Тут же он вышел, не оставляя Игорю всяческой возможности сомнительно вопросить, в манере якобы опровергающей, откуда Евгений Васильевич это знает. Игорь задумался ненадолго, решив отложить этот разговор до следующего раза.       Завещание Игоря было достаточно простым, хватало трёх пунктов, чтобы кратко изложить его содержание. Верно, по меркам общественности, его распределение своего скромного нажитого было в чём-то несправедливым, неразумным и глупым. Но когда же Грому было дело до мерок общественности и когда он в них разбирался? Свои небольшие денежные сбережения, которые он оставлял в коробке под шкафом, после получения зарплаты, поскольку средства он не особо расходовал, постоянно работая и не видя необходимости в обновках, Игорь завещал Фёдору Ивановичу и тёте Лене. Они же давно хотели себе новый ремонт сделать… Ну или хотя бы отремонтировать поломанный Игорем же мотоцикл. Юле он завещал свои архивные копии старых дел, как решённых, так и нерешённых. Правда, несовсем законно было передавать подобную информацию из внутренних органов, но Игоря это не волновало вовсе. Пусть хоть какой-то контент будет для неё, замест того, что она не сумела создать, в силу своего постоянного присмотра за Игорем.…Диме же он завещал свою квартиру, ведь у Димы не было своего жилья, парень жил на съёмном. Да, конечно, его халупа никому бы не сдалась, но это было хоть что-то, хоть что-то полезное, что мог дать Диме Игорь.       В своих днях заполненных лишь всяческими думами, он также задумался о том, что говорил ему Фёдор Иванович, когда Игорь только попал в больницу.       Юля зашла в палату к Игорю, со своим, уже ставшим обыденным, утомлённым выражением, но в этот раз на её лице лёгкие, едва уловимые искорки улыбки, как в тёмном небе, когда на первый взгляд оно тебе кажется абсолютно чёрным, но, всматриваясь, ты находишь множество маленьких звёзд.       — Как ты сегодня себя чувствуешь, Игорь? — сказала она, тут же подвигая к себе стул и садясь.       — Как и вчера, ты же почти всё время со мной, сама видишь, — приподнял он уголок губ, в меру своих сил радуясь хорошему расположению духа Юли. Она нежно взяла его за руку, готовясь сообщить приятную весть.       — А Дима дело закрыл. Он завтра тебя навестит, — звёзды на Юлином небе стали сиять заметно ярче. — Ты же рад этому?       Счастливое выражение медленно исчезало, как исчезает в красных рассветных лучах солнца ночь, только стоило ей заметить как Игорь после её слов помрачнел.       — Что-то случилось? Ты не рад Диме? — обеспокоенно начала Юля, пригнувшись, чтобы заглянуть Игорю в глаза. Игорь вздохнул и потёр переносицу.       — Я рад, с чего ты… — увидев приподнятую бровь на лице Юли, со слегка склонённой набок головой, он тут же понял, что его неубедительная ложь звучит для неё попросту глупо. Он опустил взгляд влево. — Я не хочу, чтобы он видел меня таким.       Затянулся момент, к сожалению, обыденной и привычной для них слегка неловкой, обдумывающей тишины. Юля подбирала слова, Игорь взял стакан с водой с тумбочки и сделал глоток. Горло пересыхало и без того, и без нервных неприятных разговоров, потому стакан с водой являлся для него спасительным кругом, когда сказать было нечего. Прежде чем она могла бы продолжить, Игорь, взяв со всё той же нарочито белой новой больничной тумбочки конверт, протянул его Юле. Юля непонимающе посмотрела на него, выжидая ответа на немой вопрос.       — Отдай его Диме, когда я умру, — охладевшей хрипотцой констатировал он. Нахмурив брови, Юля собиралась ответить, но Игорь тут же её прервал. — Пожалуйста, не задавай вопросов. Просто отдай ему, когда я умру и всё.       — Игорь… — её глаза забегали, издавался неслышимый звук бегания шестерёнок, быстро крутился механизм мысли в голове Юли. — Ты…       Она только собиралась предположить что-то, но Игорь вновь перебил её.       — Юль, я же… — пауза и ещё один глоток воды. — Я же могу попросить тебя ещё о кое-чём?       — Конечно, Игорь, что нужно? — Юля встрепенулась, обратив всё внимание на Игорь.       — Похорони меня в бирюзовом, — его взгляд стал страдальчески нежным, а голос ещё более хриплым. — Мне он глаза Димкины напоминает, — тем самым он, не озвучивая, ответил на невысказанное Юлино предположение, и оба этот намёк отлично понимали.       Юля опустила плечи, сгорбившись, взор её наполнялся буйным морем, едва сдерживаевым, казалось, плотина, которая это море контролировала, сейчас рухнет, и лицо её потонет в напористых ручьях. Игорь слегка сжал Юлину руку, которую она тихонько собиралась убрать, и вновь выразил свою привычную чуть болезненную улыбку.       — Юль, отдохни сегодня, — Юля уловила невысказанное «от меня» и не переставала хмуриться. — Не беспокойся, у меня ведь тут всегда Евгений Васильевич рядом, — он пару раз аккуратно кашлянул в кулак. — И Софья Семёновна ещё, в конце концов.       — Ты уверен? Мне же не трудно… — сомневалась Юля, но увидела утвердительный кивок Игоря и почти что успокоилась, смахнула слёзы, затем покинув больницу, и напоследок, по недавно появившейся у них традиции, по-матерински приобняла Грома.       Гром полагал, что переборщил с ошарашивающими просьбами, но ничего поделать с собой не мог. Его одолевала постоянная тревога, вечно звенящая маленьким колокольчиком, звон которого был ужасающим страхом смерти. И в силу этой тревоги он стал… ещё более резок, чем был раньше, и терял хоть какие-то крохи социальной адаптированности. Стало совсем тяжко понимать приемлемость и уместность всяческих вопросов.        Игоря сокрушало всеобъемлющее пламя эмоций, но в то же время морозящая апатия настигала его также стремительно. Было обидно, было больно, было грустно и было пусто внутри. И это мечущееся состояние пугало Игоря не меньше смерти. Внешне он казался почти что спокойным, когда как на деле не получалось найти себе место.       И что расстраивало больше всего — это то, что Игорю было бы достаточно и просто дружбы с Димой, но болезнь диктует свои условия. Он и не надеялся и не мечтал ни о чём, ни о какой взаимности, Игорь отлично всё понимал, но цветочная хворь, передавшаяся ему по наследству от отца, заставляла корчиться в адских муках, пока незабудки превращали измученное тело в клумбу, жаждая заветной ласки и нежности от возлюбленного Грома.       Его часто накрывало и держать себя получалось лишь с надрывными усилиями, как бы не старались его поддержать и показать свою готовность выслушать окружающие. Даже Евгений Васильевич, казавшийся в начале лечения совсем каменным, словно ледяная статуя, оказался куда добродушнее и милосерднее, чем можно было бы подумать на первый взгляд. Евгений Васильевич завёл в тот день беседу с Громом, как бывало у них иногда. Они оба понимали, что подобная фамильярность во взаимоотношениях врача и пациента не позволительна, но они оба были из тех, кто понимал, что работать по уставу не всегда действенно.       Пришествие этой беседы ощущалось сразу и выражалось оно уже в одной лишь манере, с которой зашёл Евгений Васильевич. Врач постучался и, только услышав приглашение войти, аккуратно протиснулся в дверь, мягко нажимая на ручку и тихонько закрывая проём. Подобное поведение было присуще ему исключительно в тех случаях, когда он хотел завести какой-либо разговор, возможно, деликатный, но чаще всего не связанный с лечением пациента. Так уж выдалось, что они нашли в друг друге прекрасных собеседников. Игорь слушать любил (да и на данный момент имел, по определённым причинам, предпочтение именно слушать), а Евгений Васильевич любил, когда его слушали, и оба имели к своим годам большой жизненный опыт, отлично подходящий для такого рода дискуссий.       — Игорь Константинович, как вы себя чувствуете? — задал дежурно врач, прежде чем сесть на бедный стул Игоревой палаты, что отдыха почти не знал, ведь стоило только Юле уйти, и буквально через минут пятнадцать, работа вновь взвалилась на его тоненькие деревянные ножки. Евгений Васильевич по-доброму усмехнулся, увидя полуулыбку Игоря, выражающую точно фразу «как всегда, вы и сами же отлично знаете». — Да, точно, я же у вас ещё с утра это спрашивал, что-то забегался вовсе, — слегка призадумывался, будто катая на языке плавный переход к волнующей его теме. — Видел Юлию, когда она выходила из вашей палаты, с красными глазами и конвертом. Прошу прощения, если лезу не в своё дело, но, так полагаю, вы осведомили её о решении написать завещание?       Воздух слегка сгущался от лёгкой тяжести повисшей в разговоре, несмотря на то, что Игоря как раз-таки и не отягощали откровения с Евгением Васильевичем, не было боязно говорить о чём-то личном, но сама тема застывшего преддверия смерти даже с накопленным чуть-ли не десятилетиями опытом не могла не ужасать людей, имеющих хоть долю сочувствия в сердце. Игорь покачал головой.       — Нет, Евгений Васильевич. Никто кроме вас и меня об этом и не знает. Там письмо одно было, которое я просил её передать.       Слегка повременив, врач уточнил.       — Не уж-ли вашему возлюбленному?       Игорь вновь впал в лёгкий ступор, но тут же пришёл в себя, пока лик врача приобретал слегка победный хитрый вид, какой бывает у человека, осознавшем свою правоту. И далее Игорь совершает ещё одну ошибку, которая становится для Евгения Васильевича ещё одним мысленным подтверждением. Вместо условного «С чего вы это взяли?», Игорь говорит:       — Откуда вы это узнали?       — Ну, как же, Игорь Константинович, всё-таки не первый год работаю с цветочной болезнью — как себя ведут больные с возлюбленными я отлично различаю, — начал врач, в мыслях последовательно разбивая по порядку то, что он будет говорить. Не то что бы Евгений Васильевич предчувствовал этот разговор и жаждал его, вовсе нет, скорее ему исключительно хотелось порассуждать о природе людей, внутреннюю сторону которой с каждым годом становится понимать труднее, но не менее увлекательно. Врач выпрямился и продолжил. — Вы когда поступили к нам без сознания, очнулись и начали кашлять, стоило только Дмитрию войти в палату, — выдохнув, Евгений Васильевич продолжил озвучивать своё внутреннее исследование на тему источника болезни Игоря. — Да и будь Юлия вашей возлюбленной, то не было бы никакой проблемы, вы бы здесь не лежали, вы бы ей быстро признались. А если бы это был кто-то, кто здесь не был… Учитывая, как мало вокруг себя вы держите людей, то вы бы просто не могли полюбить кого-то, кто бы вас даже в больнице не навестил.       Игорь помолчал с пару секунд и, усмехнувшись, ответил:       — А из вас бы вышел отличный следователь, Евгений Васильевич.       Отзеркалив усмешку собеседника, Евгений Васильевич сказал:       — Ну, моя мама, она из светского общества, дипломатом работает, очень хотела, чтобы я тоже работал во внутренних органах. В итоге я со внутренними органами работаю, как мой отец, — мечтательно вспоминал врач. — Он кардиолог в обычной поликлинике, как бы там мама не пыталась затащить его в частную практику, — в его глазах теплились мягкие чувства, что для Игоря всё ещё бывало удивительным. Вроде бы знал он этого человека сначала как строгого, холодного, хмурого специалиста, а тут, даже спустя множество откровений за всё время лечения, любая теплота от Евгения Васильевича выглядела слегка инородно, как ни странно, но само собой в хорошем смысле. Возможно, это такая методика лечения, думал Игорь. — Меня тоже пыталась, как видите, не вышло.       Игорь решил ответно приоткрыть завесу своей жизни, для честного баланса. Оба ведь замкнутые, пусть то будет обменом — их честность. На этом и строились их разговоры вне отношений врача и пациента.       — Не знаю, чего хотела моя мама, знаю только что она отца до безумия любила и умерла, когда мне 4 было. А отец у меня тоже в полиции работал, но никогда не настаивал на том, чтобы я туда же шёл. Я просто смотрел на него и понимал, что хочу также как и он, защищать обычных людей от всяких маньяков… — Игорь вздохнул, меняясь в своём тоне из воодушевлённо-ностальгического в хриплый траурный. — Вы из моей карточки же знаете, что у меня к цветочной болезни предрасположенность от отца идёт. Даже тут я по его стопам иду… Хотя кто знает, кто его до этого довёл, — Игорь поник и Евгений Васильевич быстро уловил это настроение, пытаясь слегка увести тему и поддержать его.       — Знаете, меня очень расстраивает высокий показатель случаев подобных вашему, в статистике заболеваний цветочной болезнью, — начал он, нахмурив брови и смотря в одну точку, где-то на стыке чистого пола и стены грязно-зелёного цвета. — Не будь у людей такого отношения к однополым парам, то заболеваемость была бы куда меньше. Столько людей умирает из-за стремления общества к выдуманной «естественности», — Игорь видел: врач был по-человечески искренне обеспокоен этим, хоть и свои трепетные переживания старался сокрыть. — Все на неё опираются, говоря, что иначе человечество вымрет. Хотя такие союзы тоже естественны для природы, но стоит упомянуть об этом, то начинаются возражения, что «мы же не животные». И что в итоге? Люди себя как животные и ведут, постоянно упираясь в детей, продолжение рода, чтобы выжить… А ведь нам уже не нужно выживать, мы не в дикой среде обитания.       Повисло лёгкое молчание, мерно бился слаженный механизм мыслей у обоих аппаратов, у одного слова уже подкатывали к хриплому горлу, затем раскатываясь по языку будто круглая конфета. Игорь глянул на врача и улыбнулся.       — Евгений Васильевич, спасибо за поддержку, — но горьким послевкусием той конфеты стало не высказанное вслух: «хоть и не стоит со мной так нянчиться, ведь я умру в любом случае». Евгений Васильевич еле различимо поднял уголки губ.       — Игорь, главное — соберитесь духом, чтобы выздороветь, со своей стороны я уже делаю всё возможное. Давайте постараемся снизить статистику смертности? — на весёлой ноте закончил врач, прежде чем уйти. Впервые за всё время Евгений Васильевич обратился к нему, не упоминая отчества, славно.       Вроде бы начальный осадок той беседы был весьма тёплым и приятным, да и всё сказанное было в цели приободрить… Но горюче-горестные мысли, вросшие в него со цветочной хворью, выжигали всякое хорошее впечатление. Душа тихонько постанывала от боли вместе с телом, на лице выписывалась страдальческая улыбка, хотелось плакать, но слёзы не шли. Лишь жар по-болезненному привычно выхлёстывал лицо. Как бы Игорю не хотелось выздороветь, он просто понимал, что он умрёт, что его смерть ждёт. Ведь Игорь жить не сможет, ему нужна любовь Димы, не получится без неё никак, потому Гром считал, что к нему уж почти выстелилась дорожка из холодных плиток к миру бесплатных конфет и цветов, где все его непременно будут любить и поминать исключительно добрым словом. И только когда он представлял те леденцовые глаза, наполненные жалостью и неловкостью, от осознания какого рода симпатию к нему испытывал Игорь, Игоря словно окатывало ведром ледяной отрезвляющей воды. Сердце кололо, и Игорь не мог понять, связано ли это с приливом чувств, или же это предшествие чего-то неблагоприятного, исходящего из его ужасного состояния здоровья, или же и то и то имеет место быть.       Игорь вдохнул и выдохнул с типичной резью проходящей по глотке, ноша на плечах будто бы отяготилась сверх того. На телефоне пропищало уведомление, высветился контакт «стажёр»: «Игорь, представляешь, я наконец-то раскрыл дело!!! Я хотел прийти к тебе сразу же, но мне Юля позвонила и сказала, что лучше мне и тебе отдохнуть сегодня. Она почему-то грустная очень была… Тебе завтра мандарины принести да? А то апельсины ты же не очень любишь…» Дима писал отдельными короткими сообщениями, в его экспрессивной пунктуации читался весь он сам. Такой маленькиий и цветущий мальчишка, полный жизни и солнца, полный детской непосредственности и невинности. Жар в груди Игоря стал слабее, превращаясь в приятное греющее тепло, которое разогревало лёгкую влюблённую улыбку. Тут же зашла Софья Семёновна, заметно более тоскливая, чем обычно, хоть и она старалась прикрыть негативную эмоцию дружелюбием и неестественно поднятыми уголками маленьких губ, отчего всё её хрупкое, несоответствующее с обычной жёсткой самопрезентацией, выглядело абсолютно смятённым. Нарочито поправляя и без того идеально убранные в косу светлые волосы, она пришла оповестить Игоря о том, что пора идти на процедуры:       — Игорь Константинович! Вы прямо-таки цветёте, — сказала сначала она с натянутой улыбкой, стараясь подбодрить, но затем осознала, что её неудачный комплимент оказался слегка чёрноватой шуткой, быстро откашлялась и залепетала. — Извините, я не то имела в виду… На поправку вы, наверное, идёте.       — Вам грустно, Софья Семёновна, — констатировал Игорь, вместо того, чтоб спросить, и продолжил. — Что-то случилось?       Медсестра заколебалась, очевидно, не зная, стоит ли освещать причину её беспокойства. В итоге она вздохнула и опустила напряжённые плечи.       — Меня опечалило ваше решение окончательно себя похоронить, — она отвела напыщенно холодный взгляд, которым она хотела спрятать искреннее сочувствие и тревогу. Но сама же себя выдавала частым сбитым дыханием. Тоненькие ухоженные ручки без маникюра сложились на груди, но затем спрятались за спиной, не зная куда себя деть. — Я видела ваше завещание, Игорь Константинович.       Игорь слегка опешил в разочаровании.       — Евгений Васильевич оповестил вас об этом? — со скрываемым предыханием растянуто спросил он.       Софья Семёновна вряд ли относится к числу тех, кому стоило знать об этом. Хоть она и натужно прячет это в себе, но она крайне сердобольная. Да и к Игорю она лишь недавно начала оттаивать, разговаривая уже не жёстким дрессирующим тоном, а тихонько ласковым. Не хотелось опечалить кого-то, к кому он успел в этой нелёгкой болезни по своему привязаться, в ходе непродолжительного лечения.       — Нет, что вы! Он бы никогда…! — вступилась медсестра. — Евгений Васильевич выходил от секретаря и попросил перенести в его кабинет документы. Ну, и пока я несла, невольно подсмотрела… — в её голосе чувствовалась определённая вина и пристыженность, испытываемая Софьей Семёновной. Впрочем, Игоря это не так уж сильно и растроило, он понимающе улыбнулся ей и она тут же перевела тему. — Но я не за этим. Думаю, вы сами помните, что сейчас за время. — поправилась она, и Игорь понимал, что медсестра говорила о терапии и одобрительно кивнул, поддерживая её.       После 2ух часового сеанса терапии, Игорь, совсем измотавшись, что физически, что (особенно!) эмоционально в течение дня, заснул крепким сном, настолько крепким, насколько это возможно с вечно зудящей тревогой и частым кашлем.       И слава богам, в которых, в силу своей службы, Игорь не верил, он проспал относительно спокойно, пусто и без кошмаров. Кого-то подобный сон только утомляет, но Игорю это всё чаще казалось благословением.       Кожа особенно зудела в этот день, но касаться её было сродне выжиганию газовой горелкой. И вместе с тем вот-вот должен был прийти Дима… Это всё чуть ли не сводило Игоря с ума, насколько вообще это было возможно в его и без того обыденных обречённых днях. Стоило Игорю лишь на мгновение перестать пусто и бездумно существовать на больничной койке, взглядом упираясь в стену, то тут же любая мысль, заставляющая его думать о чём-либо, даже не трагичном, вызывала желание разразиться в потоке слёз и потом в усталости от переживаний уснуть, и спать до скончания дней, никогда и никуда не вылазя со скрипучей постели с накрахмаленными простынями и тяжёлым одеялом. В такие моменты он тяжело торопливо дышал, в трансе мысленно повторяя «не думай!», и затем заходился кровавым кашлем, — настолько любые думы были мучительны.       Сейчас для Игоря всё вокруг воздвигалось из страха, цветов и кашля.       Дима постучался в дверь палаты. Игорь резко дёрнулся в сторону двери, он был уверен, что это Дима, ибо никто больше так аккуратно не стучался (Даже хрупкая в моментах Софья Семёновна). Игорь только собирался позвать его, вероятно, неизбежно хрипя, но Дима сам зашёл с сияющей надеющейся улыбкой и огромным пакетом мандаринов и каким-то контейнером внутри.       — Игорь! Я так рад тебя видеть, я принёс тебе мандарины и оливье, — моя сестра сошла с ума в последнее время, она уже вовсю готовит оливьешку и украшает дом, — смеясь, он демонстративно достал большущий контейнер полный салата. Дима поставил на тумбочку салат, и рядом уложил пакет. Тут же от всякого намёка на улыбку не осталось и не следа, стоило ему посмотреть на Игоря.       Прошло две недели, а он и забыл, что Игорь выглядит столь дурно, столь плачевно. И было непонятно, стало ли Грому ещё хуже в силу терапии, или же весь этот скверно-белый антураж больницы лишь добавлял скверности общей картине.       За это время Дима так соскучился по нему, но вместе с тем, будто бы забыл из-за бурного расследования, что стало с Игорем. Всё казалось не настолько ужасным.       Волосы Игоря, которые ещё и до химии начали редеть, стали вовсе слабенькими. Блеск на них был неестественным, а только вызванный болезненным потом от вечного жара, от чего и без того негустая шевелюра превращалась во множество сосулек, то прилипающим к коже, то неприятно комкующимся вместе. По той же причине, что и волосы, блестела теперь плешивенькая бородка и кожа, побледневшая, чуть ли не до полупрозрачности.       Всякая живая искра исчезла из глаз майора, сделав его взгляд кукольно-пустым, обречённым. Синяки под глазами уже более напоминали глубокие синие озёра, а не просто естественную синеву от недосыпа. Глаза впали и покраснели, то ли от раздражения от цветов, то ли ещё из-за чего-то связанного с болезнью, то ли от… Диме от чего-то не верилось, что Игорь мог впадать в солёно-мокряные срывы. Хотя он отлично понимал, что в такой агонии почти нереально не завыть по-волчьи…       Губы обветрились так, что казалось что дёрнись уголок буквально на миллиметр, то они захрустят и разукрасят кровью весь подобородок, и их бледность, почти мертвенная, станет хотя бы так ярче.       Кожа словно обтягивала грозное когда-то лицо, особенно сильно натягиваясь на скулах, выпирающих из-за худобы, и на вспухших чёрных корнях, будто заменяющих вены, которые расползались по щекам, близясь к глазам и едва ли не заполняя лоб.       И вся фигура майора стала угловатой, слабой и изнурённой. Может его вес и не доходил до критической по общепринятым стандартам метки (исключительно благодаря местным капельницам и кашам), но явно ощущалось, что для Игоря нынешний вес крайне скуден и что потеря буквально ещё нескольких кило сделает его сходным со скелетом. Он выглядел так, словно из него выкачивали все жизненные соки, насколько это было бы вообще возможно.       На лице майора были начертаны все его нынешние страдания и вся проживаемая им боль. Как и на лице Димы всё трагичное шокирующее впечатление нельзя было не увидеть. Игорь не знал, ощущал ли это Дима тоже, но он был готов упасть на колени и биться руками столько, пока весь пол не окажется в крови, чтобы смыть ею всю несправедливую тоску тяжко обременявшую напарника.       Дима метался, стараясь не впадать в истерику, натянул улыбку и попытался продолжить:       — Думаю, если тебя не выпишут до Нового Года, то… Если ты захочешь, я бы мог.       Игорь не хотел расстраивать кого-либо, но почему-то, каждый раз, когда он хотел сделать как лучше, получалось наоборот. Несмотря на то, что Дима сам предложил, Игорю, из-за той неестественной улыбки, показалось, что Дима предлагает это большей частью из вежливости и что пребывание здесь с полумёртвым-полуживым приятелем для него напряжно. Игорь, решив так для себя, даже не противился этой мысли, а наоборот, понимал и полностью принимал подобный выбор. И исходя из этого, пришёл к ответу:       — Дим, спасибо, но не надо. Я же понимаю, что ты хочешь провести праздник с семьей и друзьями, так что не таскайся со мной. Мне очень… — замялся на секунду он, подбирая слова. Посмотрев бы на Диму в тот момент, то он бы непременно увидел щенячий тоскливый взгляд, говорящий, что Игорь и есть в первую очередь его друг и семья. — Мне очень приятна твоя забота, но я ведь в конце концов тоже не один тут буду, — в момент голос Игоря начал хрипеть сильнее и становиться от этого тише. Видимо, уже наболтался за день. — Евгений Васильевич будет дежурить с 31ого по 1ое, мы с ним… — закашлялся он, и сквозь кашель пробормотал. — …в шашки поиграем, чаю похлебаем.       «Только если с мёдом, — подумал Игорь и тут же мысленно добавил, — если вообще доживу до Нового Года».       У Димы глаза стояли на мокром месте. Он тревожно пролепетал:       — Я… Я сейчас приду, надо Юлю встретить, — и тут же рванул из кабинета.       Игорь только в этот момент понял, что кажется вновь сказал что-то глупое и потянулся к жестяной миске. Четыре крепких удара по груди и из горла вылетел комок незабудок. Игорь выдохнул и почувствовал приятную слабость, скатившись по спинке койки, лёг на подушку, тяжело дыша и смотря в потолок. Его вновь охватил жар и по лбу прокатилась струя пота.       Дима выбежал из палаты, тут же устремясь в кабинку уборной и пытаясь успокоиться, попутно всплескивая лицо холодной водой. И после каждого всполаскивания, он тщетно поднимал взгляд, но глаза всё равно оставались красными и слезились.       Спустя только минут 10 он вышел и пошёл в направлении выхода, тут же встретя Юлю.       — Юля… — измученно вымолвил он и Юля тут же подошла, захватив его в свои объятия. — Он таким и был, или ему стало ещё хуже?..       — У тебя опять глаза красные, Дим, — Юля подняла его подбородок, осмотрела глаза и вздохнула. — Ты сам не намного лучше Игоря выглядишь, — констатировала она, вспоминая, как каждый раз, когда забегала к Диме в участок, видела его с вечно покрасневшими глазами и видела как он постоянно разминал больные мышцы, потому что в последнее время он спал только в камере на работе.       — Знаю… — обронил Дима. — Что нам делать? Что мне делать? Эта химия, кажется, ему только хуже делает…       Юля взглянула на него и отстранилась из объятий, чтобы достать что-то из сумки. Тут же она с неуверенно-серьёзным выражением протянула ему конверт.       — Игорь попросил это передать тебе, после того, как он… — Юля замялась, но тут же продолжила, посчитав, что Дима скорее всего понял о чём она. — Но мне кажется, что там что-то важное, что тебе лучше прочесть пораньше, — в её глазах очевидно плескалась тревога, но вместе с тем казалось, что Юля точно знает, что так нужно. Дима тихонько взял конверт, убирая его в карман толстовки.       Дима от каждого своего движения словно съёживался сильнее, Юля взяла его за запястье.       — Пойдём, — сказала Юля и Дима кивнул. Они направились в палату Игоря.       Они едва собирались зайти, но тут же услышали диалог, исходящий из заветной палаты.       То была медсестра, судя по всему, она изначально пришла, чтобы утилизировать вновь откашлянные цветы, но между ней и Игорем невольно завязался разговор, начало которого оставалось неизвестным.       — Игорь Константинович, я всё понять вас не могу! Зачем вы продолжаете мучать его и себя? — Девушка сделала особый нажим на «его» и «себя».       — Никто никого не мучает, Софья Семёновна! — уже немного раздражённо прохрипел он, закашлясь в конце.       — Игорь… — видимо, она хотела обратиться по имени и отчеству, но тут же решила отбросить эти формальности. — Вы… Ты! Ты разве не понимаешь к чему ведут все эти игры? А это игры — потому что ничем, кроме ребячества, это больше не назовёшь. Тут исход только летальный, если ты это продолжишь! Хотел умереть? Ты это мог и на работе сделать!       — Чтобы вам… — кашлянул, тихо бормоча. — Статистику не портить?..       Последовало непродолжительное молчание.       — Игорь!.. — расстроенно пролепетала. — Как ты вообще можешь такое говорить? — послышался скрип стула. — Я знаю, что я не должна быть такой сердечной, ведь это даже не первая смерть при мне… У меня отец, пьяница, здесь же, на этом же этаже и скончался от цирроза… А до этого моя напарница утки ему меняла… — слегка дрожаще выговаривала она. — У меня и мама, ещё когда мне было лет 15, умерла от той же язвы цветочной, что и ты болеешь. Она была так несчастна в браке с отцом, и влюбившись в другого сделалась ещё несчастнее… Да у неё и выбора то не было, оставалось тихонько умереть, не афишируя и семью не позоря, мы ж из села… Сам знаешь какие там люди, — короткая пауза. — Я знаю, что ты считаешь, что мне всё равно или я волнуюсь исключительно из того, что от нашей статистики по отделению зависит премии сотрудников и меня в том числе… Но это вообще не так. Тебе что мешает? Ты хоть видел как он на тебя смотрит?..       Тишина.       — Игорь! Ладно, сам и так всё знаешь, — уже еле сдерживая расстройство и раздражение закончила она и распахнула дверь, неся жестяную тару с незабудками в крови и в своём опечаленном состоянии не замечая рядом стоящих Юлю и Диму.       Они переглянулись и, немного прождав, зашли к Игорю.       — Игорь, привет, ты как? — аккуратно спросила Юля, тихонько улыбаясь и легонько вышагивая к нему.       Дима за ней, тушуясь спросил.       — Всё хорошо?       Игорь снисходительно улыбнулся.       — Чуть-чуть получше стало, — но он не высказал вслух свои предположения, что это не от того, что болезнь отступает, а наоборот, что это последний его просвет перед… Как в «Войне и мире» (которую Игорь перечитал во время болезни, поскольку стремительно освобождающийся рабочий график позволял спокойно заняться тем, чем ему давно хотелось, хоть и теперь это виделось скорее как наказание, нежели чем отличная желанная возможность) Андрей Болконский, казалось, пошёл на поправку и был близок к выздоровлению, но сам он понимал, что то вовсе не благой завет, и в скором времени погиб. Игорь ощущал себя сходно и задумался о том, что любя его Дима, как Наташа Болконского, то Дима бы как Наташа не поступил и не предал бы его никогда. В конце концов он — собака и Дима — собака, и вместе они стая. Он не мог не улыбнуться ребячески, вспоминая этот гордый кич вчерашнего стажёра.       И со стороны эта улыбка на лице больного заставила Юлю и Диму хоть чуть-чуть взбодриться и поверить в лучшее.       Но разговор всё равно не шёл, был скомканным, острым и неловко-принуждённым.       Так они и ушли, после того как этот парализованный диалог прервал Евгений Васильевич, зайдя в палату и заявив, что Игорю пора на плановый осмотр.       Это было, в определённой мере, облегчением для всех. Юлю с Димой отправили домой, Игорь знал, что чем далее, тем тягостнее им будет находится рядом. Благо, что Евгений Васильевич, для спокойствия друзей Игоря, заверил их, что, несмотря на то, что после осмотра Игорю нужен будет отдых, они обязательно наберут их, в случае чего. Подобные обещания обнадёживали донельзя утомлённых вечной работой и вечным беспокойством Юлю и Диму, которым, тоже была бы не лишней хоть минута спокойствия не обременённая угнетающей зелёной больничной краской.       Дима вернулся домой и был полностью погружён в мысли о сегодняшнем дне. И если для него это было как тупым ножом по груди, то было страшно представить каково это было для Игоря. На лице Димы была выражена бесконечная вина побитой уличной дворняжки, не уберёгшей своего человека, и оттого и ставшей уличной. Теперь любые стены ужасно давили на плечи, и даже на вышке с самым свободным и красивым видом на крыше ему бы сдавливало рёбра.       Он неуверенно потянулся к карману толстовки, в заметных смущенных сомнениях доставая конверт. Ему нарочито казалось, что глянь он на него, то окажется, что его бумага вся высохшая по-волнистому, а где-то на краях окажутся пятна от крови. Но так не было. Конверт был лишь слегка помят до самого Димы, словно его собирались смять и выкинуть, но впоследствии передумали.       Бумага под сильными, но изящными ладонями, начала шершать, пока рвалась. Дыхание получателя письма становилось прерывистым, тяжким.       Дима вспомнил, как однажды они поругались в больнице, и каким несчастным Игорь был, пытаясь скрыть свои эмоции. Но в едва ли не надрывном крике «Я же даже не женюсь никогда!» нельзя было не услышать правды. Игорь не хотел показывать, насколько ему тяжко, даже в такой «оправданной» ситуации, когда никто бы выстоять духом не смог бы. Но от этого было только больнее, что Игорю, что его друзьям.       Конверт неспешно развернулся в руках, в ушах Димы стоял гул и с каждой строчкой сердце с большой скоростью падало куда-то к ногам.       Стоило ему только прочесть последнюю строчку, даже не переварив содержание письма, тут же у него загремел кирпичом телефон, который словно змея выскальзывал из рук Димы, когда он его пытался подловить. Дима смахнул зелёный значок с трубкой на вызове контакта «Юля», в конце которого стоял какой-то забавный смайлик, и не успел вставить и слова как из трубки обеспокоенным почти-воплем понеслось:       — ДИМА! СРОЧНО В БОЛЬНИЦУ! — девушка начинала тараторить. — Врач Игоря звонил мне, его только что перевели в реанимацию и готовят к операции.       У парня всё-таки вылетел телефон из рук, упав в паре миллиметров от ковра и разбив экран. Но Дима тут же вернул ясность реакции, встряхнув голову, подняв телефон и кратко обмолвясь:       — Сейчас буду.       Сердце разрывалось в клочья и слёзы градом в панике стекали по юному лицу. Дима проскочил один лестничный пролёт за другим и в охотку догнал отъезжающее от подъезда своего дома такси, всучивая смятую двухтысячную купюру и с безумным взглядом требуя довести до больницы как можно скорее. Машина круто развернулась по кругу и понеслась со вдавленной в пол газовой педалью.       Каждой секунды было мало как кислорода в ванне с цементом. Он чуть ли не на ходу выскочил из машины, благодаря водителя, добавляя, что сдачи не надо, и с бешеным усилием рвясь на своих двоих в больницу.       Санитарки чуть ли не собирались его остановить на входе, но он прокричал «к Игорю Грому!» и женщины кивнули вслед убегающему юноше.       Лифт заполнен до чёртиков, он бежит по лестнице вверх, уже запыхаясь, на четвёртый этаж, где помимо палат цветочников находится реанимация, и видит вдали коридора, как из реанимационной вывозят на койке Игоря и как взволнованный Евгений Васильевич кричит медработникам: «В операционную, срочно! Мармеладова, быстро тащи всё нужное!». Софья Семёновна пронеслась мимо него, Дима, парализованный на секунду в мгновении, очнулся и подбежал к Евгению Васильевичу, спешно катящему койку Игоря. Помощники врача копошились, готовились к операции, подключая к больному кучу проводов от всяческих приборов и готовя наркоз.       — Дима! — воскликнул врач, завидев подбежавшего к себе парня. Они закатили койку с едва-ли живым Игорем в операционную, и Дима умоляюще вымолвил:       — Евгений Васильевич, пожалуйста, оставьте меня с ним, я… — врач его остановил, подняв руку и показывая, что он и так понял, тут же погнал своих ассистентов и вышел сам, напоследок кинув:       — Дмитрий, пожалуйста, я очень надеюсь, что вы понимаете, что делаете.       Дверь грохнулась, осталась только тишина и пикающий изредка на мониторе пульс Игоря. Дима с дрожащим голосом начал говорить, подходя к бессознательному Игорю.       — Игорь, почему ты не сказал мне раньше?.. Я… Всё было бы настолько проще… — он подошёл к койке. — Всего бы этого можно было бы избежать. Я столько раз говорил, что ты мне очень дорог, я оставался с тобой даже тогда, когда от тебя чуть ли не отворачивались все вокруг. Я всегда старался сделать тебе как лучше и подбодрить, не обращая внимания на то, что ты пытался оттолкнуть меня, — он встал на колени, взяв в свои руки хрупкую бледную ручонку Игоря. — Я бы жизнь за тебя был готов отдать и ты это знаешь, — развернул его ладонь внутренней стороной и прильнул щекой к ней. — Разве этого было недостаточно, чтобы понять?.. — прохрипел Дима, щурясь и не вытирая накатывающие вновь огненные слёзы. Дима широко распахнул глаза и сердце пропустило удар, когд он услышал долгий писк от прибора вместо слабого ритма.       Как в тумане в операционную обратно залетели санитары, оттолкнув Диму от Игоря. Был слышен лишь один крик за другим. Дима как смог протолкнулся меж работников и сквозь дымку громко верещал:       — Я люблю тебя, Игорь! — Дима весь трясся и протиснулся сквозь медиков, реанимирующих пациента, сорвал кислородную маску, которую только врачи надели Игорю, и попытался поцеловать в сказочной надежде на чудо… Он едва коснулся любимых, теперь замученных и потрескавшихся холодных губ, как пара медработников силой оттащили Диму, один из них кричал «что вы творите?!», собираясь выпроводить, пока другие вернули Игорю маску и пытались продолжить реанимационные меры.       Второй медработник оттащивший Диму (видимо, он был очередным студентом на стажировке, поскольку был того же возраста, что и Дима) отвернул взгляд и с пренебрежением тихо почти фыркнул:       — Фу, гомики…       …В и без того напряжённый момент, услышавшего это Диму просто немыслимо разгневало. Он вырвал руку из хватки другого санитара, и взял за грудки оскорбившего, прижимая к стенке и беспощадно выливая свою тираду:       — «Фу, гомики» значит? Да ты хоть представляешь сколько людей погибает из-за таких как ты?! Люди умирают в агонии, боясь, что их половинка не примет, потому что все беспокоятся о том, что у кого в штанах! — он начал трясти противника, который потихоньку терял лицо в страхе перед более сильным, чем он ожидал, юношей. — Если ты думаешь, что кто-то из-за своей любви должен погибать, то даже не смей давать клятву Гиппократа, ты, бесчестный студенишка! — он, верно, мог и начать драку со здешним стажёром, если их бы не разняли другие медики.       Евгений Васильевич прокричал, не отходя от Игоря:       — Хватит ребячиться в операционной!       Дима, удерживаемый двумя санитарами, прокричал в лицо горе-студенту:       — Да ты хоть представляешь, как я его люблю?!       В операционной стоял сплошной гул, все что-то пытались перекричать, и только стажёр собирался ответить Диме, как наступила тишина…       …Послышался пульс.       Все начали толпиться у пациента, Евгений Васильевич всех разгонял, приговаривая «разошлись, все!». В полусознании Игорь приоткрыл глаза и хриплым голосом позвал:       — Дима?..       — Игорь! — Дима радостно прослезился и пробился сквозь работников, тут же садясь на колени у койки и обняв голову Игоря. — Игорь, Игорь, Игорь! — лепетал он, начав тут же быстро целовать всё лицо столь любимого им человека. — Какой же ты!.. Боже как я тебя люблю!       — Люблю?.. — приходил он в себя.       — Да! Люблю, люблю, люблю! — сиял Дима с улыбкой до ушей.       Увидя, что пациент пришёл в себя, медработники разошлись, оставив влюблённых наедине, и только Евгений Васильевич остался дежурить рядом с операционной.       — Ты ведь меня не оставишь, Димк?.. — ища руки Димы, Игорь из всех сил тянулся к нему, и Дима, заметив это, кинулся в объятия к Игорю, крепко-крепко сжимая в своих тисках.       — Никогда, — уверенно ответил Дима, отстранившись из объятий, взяв в ладони лицо Игоря, и наконец прильнул к нему в поцелуе.              Никогда.       Теперь-то ты ведь точно не заболеешь?       Точно.