Это прятки

Что ж, по крайней мере здесь было достаточно темно, чтобы спрятаться и сделать то, чего она не делала с тех пор, как умерла мама. Молиться. Она не знала, как оказалась здесь, в подземельях, когда ей было положено не выходить из спальни. Не знала, как ее пропустили вечно снующие туда-обратно Пожиратели. Не знала... не знала, зачем она это сделала. Зачем убила. Даже не знала кого. Кто был тот бедняга, слегший жертвой ее оборачивающегося вспять безумия? Она не знала. Она ничего не... Все, что она знала, это то, что все ее руки, пусть она их и не видела, были в крови. Ночная рубаха вся была в крови и неприятно липла к телу на холодном прелом воздухе подземелий. На мгновение ей показалось, что все здесь в крови. Что она стоит в крови. Что она плывет в крови. Дышит кровью. Что она и есть кровь, расползающаяся по каменным кладкам менора. Луна задрожала, спрятала руки за спину и еще плотнее прижалась к стене. Дыхание сбилось. В носу свербело, в горле горело, а между ног было влажно, и сердце билось так быстро, что на мгновение она понадеялась, что оно остановится. Тишина повергала в панику. Тишина была предвестником бури. Буря знала, что сегодня должно было что-то случиться. Луна покачала головой. Конечно, Беллатрикс знала. Все это была лишь ее очередная игра. Очередная шуточка. Шуточка. Так она это называла. Все началось несколько месяцев назад, когда Пожиратели захватили школу. Пятикурсников Рейвенкло выволокли из кроватей в чем были и выстроили шеренгой в гостиной. Луне не было страшно: ни когда жуткий, с полуоскалом заточенных зубов тип дернул ее за волосы так, что она упала лицом в пол. Ни когда другой, с волчьей мордой, запустил когтистую лапу ей под ночнушку, ни когда на нее направили палочку с уже крутящимся на кончике круциатусом. Луне не было страшно. А потом в гостинную вплыла она. Безумцев стало двое. Шуточки теперь были для двоих. Дальше все происходило, как в ускоренной перемотке колдофильма. Снейп, выпотрошенный, в директорском кресле — гниющий и с разрезанными в улыбке щеками.       — ...Смейся, Снейпи. Смейся. Я СКАЗАЛА СМЕЙСЯ!.. Изнасилованные и убитые студенты — выставленные на всеобщее обозрение, как ценнейшие из экспонатов. Нагие. Окровавленные. С опарышами и жужжащими мошками на разлагающейся плоти.       — ...Оставьте его, молю... Гарри... Нет!       — Оставь мальчишку там, Мальсибер. Ты слышал мою леди... Разрушающиеся вековые стены Хогвартса и крики из-под завалов. Грохот. Пыль. Тогда все было в темноте. Слишком много темноты. Теперь призраки Хогвартса были свободны.       — ...Разберите это место по камням, но найдите ее, никчемные выблядки! Я знаю, она прячется где-то здесь! Я чую ее! Ее желание! Ее любовь! Ее мокренькие трусишки!.. Луна... Моя Луна... Моя. Моя! После Хогвартса был Малфой-менор. Суровый. Холодный. Даже воздух здесь был бритвенно острым. И тихий. Как же здесь было тихо. Казалось, даже все голоса, сколько себя помнила, гудящие на периферии сознания, замолчали. В Малфой-меноре была спальня. Ее спальня. Ее угол. Подстилка, на которой она спала, когда когтистая нежная ладонь стаскивала ее за цепь с кровати. Миска для еды, которая оставалась нетронута. Пищащие игрушки-зайчики и куклы с треснутыми стеклянными глазами.       — ...Это твоя комната, малышка. Это твое место. Это твои игрушечки. Я принесу тебе перекусить. Чего ты хочешь, миленькие глазки? Сердце? Печень? Легкие?       — Воды...       — Воды? О, душенька, воду нужно заслужить. Что ты можешь мне предложить?.. А потом пришло безумие. И если до того Луна подозревала, что была не в порядке, относительно других людей, то теперь она знала — дороги наверх больше не будет.       — ...О каких существах ты все бормочешь, дурашка? Ты должна мне показать их!       — Нет, прошу...       — Нет? Нет?! Покажи мне их! А я... я покажу тебе своих. Махнемся, не глядя!.. Могла ли она сопротивляться? Была ли смерть завершением? Быть может... Быть может, Беллатрикс найдет ее и там? За гранью? Луна прижимается к стенке и едва дышит, когда слышит шаги этажом выше. Она не хочет этого, она боится, но улыбка растягивает собственные губы, руки прижимаются к груди, а с губ срывается смех. Искренний. Предвкушающий. Тихий. В подземельях менора воняет. Воняет заключенными, их останками, воняет металлическим запахом крови, воняет окислившимися цепями. Воняет сыростью. Воняет телом, опорожнившим свой кишечник в предсмертных спазмах. Воняет похотью. Похоть — ее собственная. Луна ничего не может сделать, кроме как замереть и слушать, как шаги Беллы затихают, как ее каблуки с тихим стуком падают у двери, как она босая белыми ножками совершенно бесшумно спускается вниз. К ней. Как пальцы с обломанными когтями ведут по влажной стене — намеренно, давая о себе знать, Луна понимает, что это все — представление для нее одной. Белла может быть поразительно незаметной, когда хочет. Но не с ней. Нет. С ней она хочет сиять, словно самая яркая звезда в небе. И ночью. И днем. И даже за гранью. Звук створы подвальной двери, скрипящей на петлях, вызывает дрожь. А сразу следом — смех. Это прятки. Не больше чем игра. На ее губе расползается синяк — так сильно она ее прикусывает, чтобы не хохотать во всю глотку. Еще не время. Они еще посмеются. Совсем скоро. Босые ноги останавливаются у камеры, и Луна слышит, как заходится стуком чужое сердце. Как загораются глаза. Как с жадностью трепещут ноздри, в наслаждении сменяя кислород на смрад. Она слышит, как... — Луна? Голос нежный и мягкий. Голос, полный любви. Голос, которому она хочет ответить больше всего на свете, но вместо этого — медленно дышит широко раскрытым ртом. — Я знаю, что ты здесь, милая. Ты всегда убегаешь сюда, когда я долго не прихожу к тебе. Но ты должна простить свою Белль, милая. Должна простить. Ты же знаешь, как у меня много работы после смерти Лорда... Луна закрывает глаза, и в темноте подземелий разницы почти не ощутить. Во рту полно слюны, и она прикрывает ладонями рот, чтобы ничего не вытекло сквозь сцепленные зубы, но руки — все еще в крови. — Ты обижаешься на меня? О, как сладко шипит ее голос. Как бьется сердце в такт ее шагам. — Белль плохая. Белль негодяйка. Бросила тебя. Забыла. Не принесла волчонку новых игрушечек, но волчонок сам нашел, с чем поиграть. Ее голос разносится по сводчатым потолкам, достигая самого темного уголка, где Луна корит вселенную за свои светлые волосы, светящиеся даже в кромешной тьме. — Но кошечке больше не нужно злиться на мамочку. Мамочка сделает все, что угодно, чтобы кошечке было хорошо. Мамочка умеет делать кошечке хорошо. Ведь так? Луна чувствует, как сладко и больно сворачивается внизу живота. Как подгибаются колени и напрягаются бедра. Она давно не хозяйка своему телу. Оно предало ее так же, как давным давно предал разум. — Ты хочешь играть в прятки, детка? Из всех игр — эта?.. Мягкий гул ее голоса, совсем не истеричные визгливые нотки, каких она лишилась после смерти Лорда, приближается. Луна знает, что все кончено. И все же, когда она вдыхает пряную корицу ее волос, когда волнистые пряди мажут по лицу, смешиваясь с ее собственными, Луна продолжает сидеть тихо, надеясь неясно на что. — Наш-ла. Луна не слышит своего крика. Не чувствует боли сдираемого скальпа, как не чувствует и впивающихся в кожу острых граней каменной кладки, что оставляют на ногах и руках длинные борозды царапин. Она не чувствует, как до мяса сдирает последние ногти, не чувствует, как ломается о стену нос. Не чувствует вони тела, в которое ее, как нашкодившего котенка тычут носом. Не слышит слов Беллы о том, какой важный это был пленник. Она ничего не чувствует. Она давно научилась оставлять реальность другой себе — той, которая сейчас смеется. Которая задыхается от восторга. Той, чья рука тянется к складкам между ног, пока ее тащат по полу за волосы. Той, для которой все происходящее — высшее наслаждение. Той, которая почему-то так любит играть в эти чертовы прятки.