Как я полюбил её

      Прибрежный дом в Марлии принял нас с уютом. Белый, с вкраплением цветов по обоим бокам, пусть и почти без мебели — это всё дело времени. Город находился за холмом, что нравилось Энни: одиноко, тихо, хорошо, только море да вид на Парадиз. Неподалеку жила Микаса. Каждый вечер мы втроём собирались на ужин у берега. Расстилали покрывало, выкладывали скромные блюда. Когда писали письмо Конни и Жану в Парадиз, просили их иногда делать так же, в то же время, чтоб хоть так быть ближе. Микаса засматривалась на пролетающих над головой чаек, и к концу вечера совсем смолкала, становилась грустной. Даже, кажется, и не ела, скорее всего она готовила только для нас. Мы с Энни пришли к выводу, что она вскоре оставит новый дом и вернётся на Парадиз. Всё-таки там родина, оставшиеся друзья, всё знакомое и ясное. Я в этом не мог её понять, но принимал. Сам я сделал предложение Энни, на которое она спустя долгие недели согласилась. Купил вот дом, нашёл работу лаборантом, делал успехи в изучении местного языка. И даже начал учить языки соседних стран: столько хотелось объездить…       Были и трудности. Все наши с Энни выходные проходили у докторов. Силы титанов, пусть и ушли, оставили нам множество проблем со здоровьем. Деформированные мышцы, покалеченные органы. Мы не могли вернуться на службу в армии. И не могли иметь детей. Из хорошего — мы всё-таки сможем прожить хоть долю старости, если постараемся. Энни после всех этих подробностей лицом не менялась, но на вопросы отмахивалась. Я понимал, что ей больно. И изначально был уверен, что дело в армейской службе. Но нет. Она, похоже, хотела стать матерью.       Возникали и трудности личного характера. Очень-очень личного, о чём я никак не мог осмелиться сказать вслух. Мы с Энни спали на одной кровати, и каждый раз перед сном она обнимала меня, спокойным тоном желала добрых снов — и сразу засыпала, без намеков на более тесные действия. И лишь тогда, под её сопение, я мог отдаться характерным ночи мыслям. Мы никогда не говорили об этом. Может, она и замечала моё копошение через полусон, но никак не реагировала.       Однажды, когда я вернулся от Микасы, заметил Энни на кровати. Любимая упиралась ладонями в матрас, смотрела на меня вопрошающе. На ней — ни грамма одежды. Ноги были вытянуты, пальцы на них то сжимались, то расслаблялись. Она ждала.       — Армин. Мы полгода вместе. Я хочу почувствовать себя женщиной. — Медленно говорила она. Кажется, преодолевая гордость.       Я смотрел на её аккуратную грудь, перетекающую в тонкую талию, изящный живот, опускал глаза ниже… Чувствовал, как пробирает озноб. Она подняла колено, дотянулась стопой до моих штанов и ухватилась пальцами за ремень. Я осознал, что путаю потолок с полом.       — Как мне его поставить? — Безэмоционально спрашивала. — Я не знаю, как оно у вас.       — Оно само… Обычно.       — Может, в процессе встанет? Давай руками попробую. Или ртом.       Я смотрел-смотрел, как Энни подкрадывается к моим ногам, как возится с молнией. Пытался ухватиться руками за что-нибудь. Лицо пылало, колени подкашивались и вот-вот бы уронили всё тело. Что есть мочи побежал. Не смотрел, куда, но оказался на кухне. Плотно закрыл двери.       Слышал тихие шаги Энни сквозь бушующий вихрь мыслей. Попытался рассмотреть комнату, сконцентрироваться на предметах: вот тарелки с недоеденным супом, вот черствое печенье, вот лампа с жёлтым светом, вот окно, а за ним — мириады звёзд. Испуг не исчезал. Только сильнее мучал челюсть, сжимал живот, давил на плечи.       — Армин? — Спросила Энни, постучала в дверь.       Я не мог ей сознаться. Сидел на стуле, грыз ногти и пытался вернуться в прошлое: вот я ребёнок, вот титаны, вот я их должен побеждать. Даже это не так страшно, как личные отношения между женщиной и мужчиной! Та жизнь, на Парадизе, она хотя бы была привычной, понятной, а в чувственных делах я совсем не разбирался. И книги мне не те в детстве попадались. И родителей я почти не застал, чтоб хоть рассмотреть, ощутить, спросить в крайнем случае. Я всё понимал, и как его, и куда, но… Я не мог так сильно обидеть Энни. Даже если дело касается лишь моего воображения.       — Армин. — Уже строго возразила она. — В чём дело? Я буду стоять тут до утра.       «Энни, ты просто нравишься мне… иначе. Господи, я не могу произнести этого даже в мыслях! А ведь когда хочу спать — могу и представить…» Я передвигал по столу вилки, воображал, что исчезаю из комнаты, мысли скручивались, петляли, ноги были такими тяжелыми, я при всём желании не открыл бы двери!       — Армин. — Размеренно повторяет она. — Там всё хорошо?       — Да-а. Иди спать. Я скоро вернусь.       Мне так не хотелось обижать её. Когда мы впервые увидели красоту друг друга, когда взялись за руки и твёрдо решили идти вместе по жизни — я думал, что тем самым мы окончательно раскрылись друг другу. Но путь оказался долгим. Думаю, он ещё толком и не начался. Энни пару раз выливала душу, рыдала на моих коленях, но потом делала вид, словно ничего не было. Я не понимал её в этом, но пытался себя убедить, что дорогая привыкнет. Мне хотелось, чтоб в отношениях со мной она чувствовала себя драгоценностью. Но, увы, я не мог дать ей этого ощущения среди ночи, ведь не мог сосредоточить мысли на настоящем. Они уносились далеко…       В тот момент, где она, будучи Женской Особью, приподнимала мой капюшон. И я никак не мог понять, почему это движение казалось мне гораздо интимнее, чем её попытки снять с меня одежду полчаса назад? Взгляд её глаз, величественный, гордый, буквально свысока. Она источала силу, эта сила подавляла мою, и я таял. Когда я представлял себя в её массивной руке — терял голову. Когда она в воображении целовала мою макушку огромными губами, так бережно, осторожно — понимал, что нахожусь там, где мне нужно. Я опустил глаза вниз и увидел буквальное воплощение возбуждения. Руки тянулись к нему, а без них было больно, потому я просто сидел, запустив ладонь вниз, и думал, что будет, если двери вдруг распахнутся? Энни поймёт, что я здоров? Или же наоборот?       Я открыл глаза, вытащил дрожащую, разгорячённую руку из одежды, протёр её полотенцем. Из щели под дверью выглядывала записка. Сглотнул, переспросил Энни, но было тихо. Едва-едва, пересиливая себя, я дошёл к бумажке. Когда пытался наклониться, чуть не упал. Раскрывать её было страшно. Записка так и норовила выпасть из дрожащих пальцев.       «Я всё приму»       На языке Парадиза. С маленьким влажным следом в углу. Энни плакала?       Я не знал, что думать, что говорить. Этим не вылечить мою проблему, и я даже не уверен, что этот жест сделал меня увереннее и подогрел желание тут же всё сказать. Но что-то подтолкнуло меня бежать в комнату, почти вслепую нащупать её сидящее, сгорбленное тело и так сильно обнять любимую, ласково погладить по колену, голове, плечам. Я ничего не сказал тогда, она и не спрашивала, только обняла в ответ и повторила слова из записки. Однажды я ей признаюсь. Однажды мы решим, как поступить.       Начали отношения мы полгода назад. Но лишь в тот момент я полюбил её по-настоящему.