Сущестовал ли он на самом деле?

Летом утро в родных краях, где - то далеко от шумного города — тёплое, светлое и тихое, совершенно особенное, даже дышится как - то спокойнее и легче. Трава колышится от лёгкого ветра, и щебечет одинокий соловей на ветке клёна. Зов его нежен и ласков, но тревожно взволнован, лишь остаётся тихим эхом. — ах, дагэ, мы тут так давно не были! Минуло целых 11 лет! А здесь словно ничего и не менялось, даже кружка моя всё ещё тут стоит! — восторженно лепетал Ши Цинсюань, кружась по всему дому и касаясь кончиками пальцев до каждой вещи, пачкаясь в пыли. — не трогай тут пока ничего, мы ещё не навели порядок. И лучше поднимись на второй этаж, там твоя детская комната с подъёмом на чердак. — неизменно и отстранённо проговорил старший, потирая точку между бровей. Уследить за Цинсюанем — всегда было непосильным трудом, да и к его двадцати четырём годам ничего не поменялось. — уф, дагэ всегда такой бука. — надув щёки, юноша потащил багаж по лестнице, с щемящим в груди восторгом распахивая свою детскую комнату: аккуратно сложенные игрушки, разрисованные и выцветшие обои, фотографии, покрывшиеся многолетней пеленой, и даже кукушка на стене больше не делала “ тик - так ”. Время здесь словно застыло. Завалившись спать прямо так, отдыхая за долгие годы, Ши Цинсюань быстро погрузился в Царство Морфея, даже позабыв о том, что постель была такой же пыльной, а вещи неразложенными.

***

И в его сне вокруг — белым - бело, словно кто - то за ночь превратил чердак дома в сахарный дворец, сделал кресла из сладкой ваты, а окна из шоколада, опутал серебристыми лентами и трепетно завязал бантиком. Ши Цинсюань оглядывается по сторонам, касается белоснежной стены и почти неуловимо, почти что призрачно, настолько незаметно улыбается. Почему - то нет ни страха, ни удивления или неожиданности, словно это место всегда было таким. Лишь так, лёгкое удивление и какое - то странное чувство, такое лёгкое и воздушное, слегка прохладное, словно ванильное мороженое. Он ходит по небольшой комнате — сахарному замку из старых сказок и легенд, — рассматривает произошедшие за года перемены и не может прекратить улыбаться. Всё такое светлое, приятное, невероятное, что нельзя и глаз оторвать. Хочется вечность провести вот так — исследуя чудесный мир и не задумываясь о времени и делах. И перед ним снова человек из его снов. Ши Цинсюаню чудилось, что он чувствовал аромат чайного дерева и абрикос, но ведь это было невозможно, ведь так? Всё вокруг иллюзия, и на дворе только начинающее греть лето. Нет, ничего из этого не было, и веющий аромат был только от человека впереди, что только шёл вперёд, и в белоснежном свете его лицо сияло, как остров, покрытый снегом. И если бы дождь пролился над ним, оно бы не ощутило холодных капель, и если бы тучи бросили на него свою вечно движущуюся тень, оно бы не почувствовало наступившего мрака. Недвижность, немота, и колеблющееся дыхание — полная безучастность к тому, что в любую минуту оно может прекратиться навсегда. В его глазах, как в двух блестящих капельках прозрачной воды, он увидел своё отражение, тёмное и крохотное, но до мельчайших подробностей точное — даже ямочки у рта, — как будто его глаза были двумя волшебными кусочками медового янтаря, навеки заключившими в себе его образ. Это знакомое лицо, обращённое теперь к нему, казалось смягчённым, матово - белым кристаллом, светящимся изнутри ровным, немеркнущим светом. То был не электрический свет, пронзительный и резкий, а странно успокаивающее, трепетное мерцание свечи. Ши Цинсюань совсем осторожно коснулся тепловатой ладонью до чужой кожи — она была такой же холодной, как если бы её выточили из самых глубоких льдин. Мужчина только немного приникнул, сохраняя остекленяющую тишину. — у меня ощущение, что мы были когда-то знакомы, кто ты? — звучит едва уловимый шёпот, и мужчина пред ним только достаёт из кармана неопрятный, старый дневник — с хлипким переплётом и пожухлыми страницами, и едва видная гравировка “ Мин И ” сбоку. — Мин И? Мин. . .Мин - сюн! Точно, как же я мог забыть! Мы же росли вместе, и играли на этом чердаке, пока мне не исполнилось тринадцать, и дагэ резко не уехал со мной на эти долгие годы. Я так скучал по тебе, когда мы переехали в город, так сильно, что не мог спать первые дни. Но где же ты сейчас? Почему ты молчишь? Поговори со мной, прошу. — тебе пора просыпаться, Ветерок. Ты найдёшь все свои ответы в дневнике. — совсем лёгким прикосновением до лба, Мин И касается Ши Цинсюаня, закрывая ладонью ему глаза. Ши Цинсюань тут же вскочил с постели, жадно вдыхая воздух и стирая холодный пот со лба. Это иллюзорное ощущение освежающе прохладного, ласкового поцелуя — осталось жгучим, расползающимся по коже огнём, и чем больше юноша касался до себя, тем сильнее чувствовал, как его охватывает пленящий жар, искрами прошедший до кончиков пальцев. Ему всё ещё казалось, что он чувствует дыхание Мин И — словно дуновение осени, ледяное, лёгкое и сухое, как слабый ветер, от которого даже не колышется трава, не хлопают ставни окон, не колеблется тень от ветвей на плитках тротуара. Поднявшись на ноги и побежав по лестнице вверх, открыв путь к чердаку, Ши Цинсюань не долго рылся — дневник действительно лежал там. Такой же ветхий и старый, словно бы одно прикосновение заставило его рассыпаться в мелкие частицы песка. “ сегодня первый день, как ты неожиданно уехал. Моя мама сказала, что мы обонкротились, и твоя семья забрала наших поставщиков драгоценных камней. Может, поэтому твой брат забрал тебя, чтобы я не " причинил тебе вреда "? Но я бы никогда не поднял на тебя руки. Сегодня у нас даже не осталось еды, а моя сестра очень громко плакала и просила своё любимое шоколадное фондю. Интересно, когда ты вернёшься? Я очень скучаю по тебе, Цинсюань. ”

16 марта, 2011 год.

“ привет, я так давно тебе не писал сюда, уже пришёл январь, а мы так и не выкарабкались из долговой ямы. Мы уже продали большую часть нашей земли, и дом стал таким крошечным. Слышал, доход семьи Ши только пошёл в пору, надеюсь, тебе хорошо спится? Мягкая ли твоя постель, не тревожат ли тебя пугающие сны? Скоро новый год, и я бы хотел, как и раньше, проводить его с тобой. Всё так же скучаю по тебе. “

24 декабря, 2012 год.

“ знаешь, я тут такое узнал. Оказывается, что наши семьи хотели запретить нам видеться, и когда наш бизнес пошёл ко дну, твой брат всё до точности продумал, чтобы уехать и не настигнуть нашего отомщения. Уж ты знаешь, насколько злопамятна моя мать. Но я всё так же жду тебя, и глупо надеюсь на то, что как первые первоснежники, очнувшиеся ото сна, ты ворвёшься на порог моего дома с запахом весны, и развеешь многолетнюю печаль. ”

8 марта, 2013 год.

Записи всё шли из года в год, и последняя была написана совсем недавно, лишь не понятно, как дневник оказывался здесь. “ вот и моё последнее письмо. Я уже не жду, прошло 11 лет, и от моей семьи ничего не осталось. Я уверен, твой брат придёт и за мной, точно так же, как и пришёл за моей семьёй. Интересно, как изменился ты, мой Ветерок, за всё прошедшее время? Мои чувства только сильнее подпитывались одиночеством и тоской по тебе, засев с глубоким корнем в самом сердце. Наверное, ты даже уже и не вспомнишь меня, если когда - то ещё услышишь моё имя. Потому что меня всегда звали Хэ Сюань, и я не знаю, почему я должен был представляться им для тебя. ”

19 мая, 2021 год.

Крупная дрожь, как танцующий озноб, прошлась вспышками гроз по всей спине к самому низу. Сжав в руках дневник, Ши Цинсюань рывком спустился на кухню, застав Ши Уду за приготовлением завтрака. — дагэ! Объясни мне, кто такой Хэ Сюань, и почему Мин - сюн всегда себя называл лживым именем? Почему мы тогда уехали? Как и зачем ты пришёл за его семьëй, и что ты сделал? — голос шатена был резок, но всё ещё оставался сиплым от недавнего сна. В голове было столько вопросов и недосказанностей, из цепочки едва ли складывался пазл. — Цинсюань, ты с просони начал нести какой - то бред. Проспись для начала, а не до поздней ночи висни в телефоне. Я не понимаю, о каком Хэ Сюане ты говоришь, и уж о Мин И подавно. Тебе опять что - то приснилось? — стоя спиной, казалось, что тон Ши Уду нисколь не изменился, лишь хватка на ноже стала жёстче и крепче, а звуки нарезания овощей резкими и рваными. — это не бред, я же знаю, что ты от меня что - то утаиваешь. У меня даже есть доказательства. — проговорил Ши Цинсюань, выложив дневник на стол. Ему казалось, что Ши Уду раздвоился, раскололся пополам и одна его половина была горячей как огонь, а другая холодная как лёд, одна была нежной, другая — жёсткая, одна — трепетной, другая — твёрдой как камень. И каждая половина его раздвоившегося “ я ” старалась вытеснить и уничтожить другую. Старший насухо вытер руки, и рывками перелистывал страницы, не щадя их хрупкости. Возможно, они были когда - то белыми, как голубь, трепещащий своими крыльями, что послушно опустился прямо ему в руки. В спешке и напряжении голубоглазый лишь на мгновение задержал на содержании свой взор, но строчки, которые он прочёл, пламенем обожгли его мозг и запечатлелись в нём, словно выжженные расскалённым железом: “ я уверен, твой брат придёт и за мной, точно так же, как и пришёл за моей семьёй ”. — и что ты мне скажешь на это? Тоже мой бред? С кем же я тогда играл всё своё детство? Как он должен был объяснить Цинсюаню то, что произошло много лет назад? Что семья Хэ, лидировавшая в драгоценных изделиях, потерпела крах из - за конкуренции с семьёй Ши? Что он незаконно переманил поставщиков с самыми ценными материалами себе, выдав их тайну изготовления украшений? Что именно его руками были распроданы все реликвии Хэ, чтобы попытаться прокормить себя после банкротства? И что именно он увёз своего брата в город, лишь бы их не нашли, покончив с последним наследником этого ювелирного дела? Ши Уду лишь сглотнул, когда его побелевшие костяшки выпустили ветхий дневник. — больше никогда не начинай тему об этом. Никогда не существовало никакого Хэ Сюаня, Мин И, и вашего общего детства. — но ты ведь лжёшь, правда? Я вспомнил теперь всё, словно это было вчера. — подумай, Цинсюань, не выдумал ли ты это всё, потому что в твоём детстве не было друзей? Ши Цинсюань почувствовал, что даже кромешный свет в его глазах соскользнул с лица, улыбка, что раньше цвела на губах, подтаяла, оплыла и отвалилась, словно воск свечи, которая горела слишком долго и, догорев, упала и погасла. Нет, это правда было реально. Он не признал правоты старшего брата, но лишь усомнился в том, что дневник, и воспоминания, связанные с тем человеком — действительно когда - то сущестовали. Он жил тем, что носил своё счастье, как маску, но этот день, этот сон — отнял её и убежал, и уже нельзя было постучаться в тот дом и попросить, чтобы ему вновь вернули эту маску. Прошлое, которое не вернуть. Воспоминания, которые стали пеплом в руках. И горечь, ползущая от горла в желудок, душила его обвившейся коброй. Человек, который был с ним, неужели он был только его воображением?