Этюд в цвете насилия

От нападок Ферстаппена в паддоке страдал только один человек — Шарль. Всё началось с картинга, и Макс с первых соревнований недолюбливал Леклера за его смазливую мордашку, которая выбешивала его ещё больше, когда на ней появлялась улыбка. Она вызывала у него неподдельное чувство отвращения. Но когда на этой мордашке читалось откровенное недовольство или разочарование, Макс сам расплывался в ядовитой ухмылке. Чтобы почаще видеть досаду в глазах Шарля, Ферстаппен начал пакостить ему на трассе, обходиться с ним настолько жёстко, на сколько он мог в своём малом возрасте. Макс считал Леклера своим главным соперником, потому что монегаску пророчили большое будущее, и он оправдывал все ожидания. Макс эгоистичен, завистлив. Он боялся. Боялся, что Шарль достигнет бо́льших вершин, чем он сам. Соперников уничтожают. Так воспитывал его отец, и Макс внимательно его слушал. Ферстаппен стал жёстким, жестоким, хладнокровным. Как на трассе, так и за её пределами. Его задача номер один — морально сломать Шарля. Тогда не будет никаких преград. И этот еле осязаемый вкус предстоящей победы будоражил его до кончиков пальцев. После дебюта Шарля в формуле-1 в его сторону лилась тонна оскорблений с ядовитой смесью сарказма и насмешек только от Ферстаппена. Критика со стороны прессы была для него просто пару ласковых слов по сравнению с тем, что говорил ему Макс. Шарль был в полном замешательстве. Он точно не ожидал такой искренней неприязни к нему, тем более от Макса. Леклер уважал Ферстаппена с малых лет. Ему было интересно бороться с голландцем, и он никогда не замечал каких-то напряжённых отношений между ними. Первое время это казалось для него не больше, чем набор не самых удачных шуток в его адрес. Но со временем это стало напрягать и откровенно надоедать. А когда Шарль стал частью команды Феррари, шутками это было сложно назвать. Скорее оскорблениями и унижениями. После этой точки невозврата Шарль старался обходить стороной боксы Ред Булл, чтобы ненароком не попасться на глаза Ферстаппену. Он не понимал, почему заслуживал такое отношение, но не мог ответить Максу, не мог съязвить ему в ответ. Леклер был слишком робким и понимал только то, что из-за этого он отличная добыча для такого, как Ферстаппен. Шарль понимал, что Макс не перейдёт границу дозволенного и не прибегнет к насилию в его сторону. Они соперники, и голландец просто играет слишком грязно, чтобы дезориентировать его. Но он ошибался. После ожесточённого противостояния с Максом в Великобритании девятнадцатого года, Шарль был уверен, что, навязав красивую борьбу, Ферстаппен поменяет своё мнение на его счёт. Шарль думал, что поведение Макса можно было оправдать и тем, что он просто пытается его правильно настроить на борьбу, разбудить в нём человека, жадного к победам. Они же столько лет знакомы. Не будет же Макс унижать его перед всеми просто так? Он же это делает из добрых побуждений. И Леклер надеялся, что перестанет быть посмешищем в его глазах и покажет, что он способен на многое и заслуживает уважение в свою сторону. Но в ответ получил лишь яростный взгляд и жёсткую пощёчину. В голове Шарля всё перевернулось, а крик Макса стоял в ушах шумом. Он запомнил всё, что говорил Ферстаппен ему в тот момент: все претензии и все оскорбления. Шарль смотрел на него с виноватым видом и впитывал в себя весь негатив. Его глаза наполнялись предательски влагой, но он сдерживал их изо всех сил, ведь Макс бы точно заметил это. Тогда бы на Шарль нахлынула новая волна оскорблений. Ты понимаешь, что из-за твоего бездарного вождения мы чуть не улетели в отбойник. Если бы ты хоть немного умел пользоваться своим мозгом, то мог бы и додуматься. Кто тебя вообще посадил за руль Феррари? Какому идиоту пришла в голову эта «прекрасная» затея? Вытащи член изо рта! Я ни черта не понимаю, что ты там себе бубнишь под нос. И передай Феттелю, что ему пора на пенсию, а то так ненароком кого-нибудь убьёт ещё. Слова эхом блуждали по его сознанию, как бы он не пытался их выкинуть из головы. Глаза были стеклянными и выжигали в стене напротив огромную дыру. Шарль метался. Его мысли уже бросались из крайности в крайность. Тогда Леклер понял, что, возможно, Макс прав. Ему не нужно было создавать таких опасных ситуаций и выдавливать пилота Ред Булл с трассы. Он поступил безрассудно. Он это понял. Понял благодаря Максу. Шарль начал себе накручивать отвратительные вещи. Что он бездарность, что Макс просто в своей манере так пытается вразумить его. Помочь ему. Эта была простая критика, он этим себя успокаивал. Леклер стал заложником ситуации и начал замечать за собой отвратительное чувство влюблённости. Он не понимал, почему день за днём всё больше влюбляется в этого жестокого человека. И его сердце ещё больше распахнулось после похвалы Ферстаппена в Монце, когда он одержал важнейшую и, пожалуй, самую красивую победу в своей карьере. Он каждый раз вспоминал с улыбкой на губах и приятным трепетом лишь одно слово. Молодец. Это был единственный светлый лучик на тот момент в голове Шарля, и он давал ему призрачную надежду на улучшение отношений с Максом. Шарлю начало нравиться внимание со стороны Ферстаппена. Его практически перестали волновать постоянные нападки и унижения. Макс находил на это время, а значит, находил время и для него. Он перестал воспринимать какую-либо поддержку от своего пилота по команде. Перестал всерьёз выслушивать похвалу от своих друзей. Шарль считал, что это пустой звук. Сам Леклер понимал, что он способен на большее и пытался раскрыть свой потенциал. Он стал ровняться на Макса. У Ферстаппена была машина хуже по характеристикам, чем у его Феррари, но при этом Макс выиграл в сезоне на одну гонку больше него. И после этого Шарль всё больше стал себя корить за свою несобранность и плохое пилотирование. Шарлю понемногу начинали нравиться пшеничные локоны Ферстаппена, его чистые, как океан глаза и его грубоватый акцент. Ему со временем начали лезть непристойные мысли в голову. Шарль их не стеснялся, а довольствовался своими фантазиями, ведь был уверен в их неосуществлении. Когда же наступил роковой двадцать первый год, Леклер поник. Макс зачастую проходил мимо него, не смотрел в его сторону. Он был занят борьбой за чемпионство, но вот только не с ним, а с Льюисом. Леклер всеми силами хотел помаячить перед Максом на трассе, чтобы тот вспомнил об его существовании. Он старался на сто процентов выкладываться в гоночный уик-энд, но только единичные случаи приносили успех. Шарля уже не волновало, что вернутся все насмешки, унижения и глумления. Ему просто хотелось чувствовать, что Макс обращает на него внимание, смотрит на него своим тяжёлым взглядом. Это то, чего не хватало Шарлю на протяжении половины сезона. И хотя Леклер понимал, что то, что с ним происходит и то, что он делает, совершенно ненормально, он продолжал всё больше и больше влюбляться в Макса. Отчаянным поступком привлечь на себя внимание голландца стал поцелуй. И тогда Шарль получил только дикий смех в ответ, и ещё одна куча дерьма вылилась на него с ядовитым привкусом разочарования. Но после он получил весь спектр эмоций ночью в номере Ферстаппена. Макс не стал мелочиться и, воспользовавшись слабостью Шарля, пригласил его на серьёзный разговор, который превратился в смесь разврата и стонов. Ферстаппен тогда не до конца был уверен во влюблённости Леклера, но так он начал всё больше ломать его изнутри. Попутно избавляться от него и стараться обезопасить себя от будущих проблем. Эмоциональные качели, которые создал Макс, сделали из Шарля параноика. Он не мог сосредоточиться на гонке, когда в голове оставались обрывки совместного времяпровождения, и совершал ошибку, когда вспоминал слова голландца про его ничтожное существование. План Макса работал как часы. Он подпускал Шарля близко, насколько это возможно, к себе, а потом отталкивал со всей силой, но после приходил и оправдывался минутным порывом гнева. И Леклер это проглатывал, потому что любил, потому что держался за это, как за спасательный круг. Он внушал себе, что Макс просто жёсткий человек и так выражает свои чувства. Нравилось ли это Шарлю? Нет, но он мирился с этим, поскольку не мог перечить Максу. Шарль боялся его. Боялся до дрожи в коленях. Он привык к грубому отношению к себе, ведь знал, что перед ним извинятся. Сильные чувства затуманили Шарлю рассудок, и монегаск перестал различать полнейшее неуважение к себе и понятие любовь.

***

— Что ты тут делаешь? — слегка заспанное лицо голландца показалось из-за светлой двери номера. Макс определённо был не готов к настолько позднему визиту Шарля. Он мельком осмотрел длинный коридор, который бесконечно тянулся слева направо, ожидая какого-то подвоха. Но кроме улыбающейся физиономии Леклера ничего подозрительного не заметил. — Я принёс Шато Дюар-Милон одиннадцатилетней выдержки, — волнующе произнёс Шарль и показал бутылку Ферстаппену. В его глазах читалась надежда. — Это для меня не повод, чтобы впустить тебя, — сухо ответил Макс. Его определённо не вдохновляла эта затея Леклера. Ферстаппен хотел отдыха, а не назойливого монегаска под боком. — Я хочу больше проводить с тобой времени, — тихо начал Шарль, — Тем более есть повод выпить, — Леклер аккуратно подбирал слова, чтобы ненароком что-то не испортить или не быть посланным в ту же секунду, как он откроет рот. — Если ты хочешь трахаться, так и скажи, — саркастично, без какой-либо заинтересованности сказал Макс. — Не нужно меня задабривать дорогим вином. Шарль потупил взгляд и занервничал. Возможно, всё выглядело именно так, как обрисовал Ферстаппен, но Леклер даже и не собирался намекать Маску в разгар уик-энда на такое. Голландец не стал ожидать каких-то оправданий Шарля. Не показывая всё своё недовольство, он освобождает траекторию Леклеру и всем своим видом намекает ему, что он может зайти. Для Макса это был пустяк. Поскольку из этого пустяка можно было раздуть сцену космического масштаба, чтобы самому повеселить своё эго и подпортить настроение Шарлю. Леклер облегчённо выдыхает и переступает через порог, направляясь прямиком в просторную комнату. Его маленькая шалость удалась, и у него есть возможность побыть с Ферстаппеном наедине, без всякой суматохи. Номер Макса был, безусловно, люксовым, с высокими потолками и дорогой мебелью. В воздухе витал еле уловимый запах чего-то приторного, но в то же время чистого и свежего. Запах был настолько тонким и незаметным, что казалось, что так пахло от недавно постиранного постельного белья. На тумбочке рядом с огромной кроватью стояла открытая баночка энергетика, а на стуле возле небольшого гостиничного столика лежала кепка, которую Макс постоянно носил везде. Атмосфера была уютной, и приглушённый теплый свет добавлял эффект домашней обстановки. Шарль поставил бутылку вина рядом с жестяной банкой и присел на роскошную кровать, которая оказалась достаточно твердой и не очень удобной. Макс в свою очередь сел напротив него в светлое кресло, словно на трон. Он закинул ногу на ногу и выжидающе смотрел темно-голубыми глазами на Шарля. Ферстаппен выжидал. Ему всегда было интересно, что выдумывал Леклер на это раз. — Хочу поздравить тебя с победой, — переборов молчание, произнес Леклер. — До сих пор не понимаю смысл спринт гонок. Но в любом случае здорово, что ты сегодня финишировал первым. — Шарль действительно был рад за Маска. После его не самого удачного начала сезона на голландце не было лица. Но через время всё образовалось, и неудачи начались у Феррари. Так что, довольная лыба не сходила с лица Ферстаппена неделями. Макс не смог сдержать улыбки от слов монегаска. Он определенно доволен собой и доволен борьбой, которая шла позади него. Две Феррари играли ему на руку. Пока Шарль с Карлосом выясняли, кто всё же станет любимчиком в команде, Макс сделал себе комфортный отрыв и заработал максимальное количество очков. — Остаётся выиграть гонку, — Ферстаппен ухмыльнулся. Его глаза опасно блеснули. — Интересно, кто в этот раз облажается? Ваши стратеги или ты? Шарль напрягся. Говорить о своих неудачах он не любил, тем более о неудачах команды. То, что творится с Феррари, необъяснимо для него. И затрагивать эту тему ему не нравилось, поскольку он уже наслушался провокационных вопросов от корреспондентов, которые порядком уже надоели. Ему иногда хочется послать их куда подальше с такими вопросами, но на это способен, видимо, только Ферстаппен. — Я думаю, что всё будет в порядке, — Леклер откровенно начал нервничать. Неуверенность в голосе выдавала его с потрохами. Больше всего сейчас Шарль хотел перевести тему и просто спокойно поговорить ни о чём. Это редко, но всё-таки получалось у них. — Правда? — Макс сохранял спокойствие, но его голос стал тяжелее. — Как в Италии или Монако? Пульс резко усилился и начал отбивать прямо по ушам Шарля. Надежда на просто разговор угасала от каждой фразы Макса. — Ну, хотя бы в Монако впервые финишировал. Хвалю. За подиумом, конечно. Но это же не имеет для тебя никакого значения! — Макс стал откровенно плеваться ядом в сторону Леклера, который не предпринимал никаких попыток сказать что-то в свою защиту. Он всегда просто сидел и слушал. С неохотой стиснув зубы, но слушал. Почти всегда их разговоры заворачивали в это русло, и Шарлю оставалось только смиренно ждать. — Ах, а Сильверстоун? — наигранно жалостливо произнес Ферстаппен. — Решили отдать победу второму пилоту, а ты это всё проглотил и ничего им не сказал. Папочка Бинното погрозил перед тобой пальчиком, и собачка Шарль ничего не смог гавкнуть в ответ. Горечь и злоба начали потихоньку смешиваться внутри Леклера, но ему, как обычно, не хватало сил выплеснуть их на наглого голландца. Шарль прекрасно понимал, что у его команды есть проблемы и что сейчас они как никогда обострились. Случай в Великобритании тому подтверждение. Шарль был уверен: команда понятия не имеет, что делать и как действовать. Но он их в этом не обвиняет. Понимает, что иногда лучше не просто выслушивать все нотации в свою сторону от руководства, а высказывать всё недовольство, чтобы в будущем подобных ситуаций не происходило. Понимает, но не действует. На этом и ловит его Ферстаппен. — Ты иногда бываешь таким жалким, –не унимался Макс. Он определённо поймал кураж и будет топить Шарля до победного. — Не понимаю, что же подкупило Скудерию подписать тебя. Может, из-за того, что Бьянки обломал их? А надо было его сажать за руль, когда ещё была возможность. Внутри Шарля что-то оборвалось и с огромной скоростью разбилось на куски. Он готов терпеть все выходки Макса, но не про Жюля. До этого самого момента Ферстаппен не переходил черту его личной жизни и жизни людей, которые дороги ему. Но то, что он сейчас сказал, просто непростительно и даже слишком жестоко. Эти слова были для Леклера как хорошая пощёчина. Гнев. Это единственное, что почувствовал Шарль. И гнев рос в нём каждую секунду. Его нужно было выплеснуть, освободиться от него, потому что он доставлял чувство дискомфорта. Шарль словно чувствовал, что переполнен до краёв, и слова сами сорвались с его губ: — И это говорит мне фальшивый чемпион мира? — единственное, что пронеслось у Шарля в голове — ошибка. Ему определенно не стоило так резко выражаться. Но с другой стороны, он понимал, что если Ферстаппен способен на грубость, то он больше молчать не собирается. Даже если получить по лицу за такое высказывание. Он готов отстаивать честь Жюля и не позволит говорить какую-либо грубость в его адрес. — Да, — на лице Макса сохранялось спокойствие. На его удивление Ферстаппен отреагировал совсем не так, как он представлял. Слишком спокойно и сдержанно. Это очень напугало Леклера. — Жалко, что ты не знаешь вообще, что это такое — быть чемпионом мира. — Ты отвратителен, — тихо прошептал Шарль. Эта фраза задела его за живое. — Я знаю. — Шарль затаил дыхание. Весь гнев превратился в панику и страх. Он не знал, чего ожидать, а значит, ему стоит бояться. — Но раз ты здесь и подпортил мне настроение, отсюда ты нескоро уйдешь. — На что ты намекаешь? — нервно спросил Шарль, пытаясь совладать с эмоциями. Воздуха катастрофически не хватало, и было ощущение, что он сейчас задохнётся. — Ты действуешь мне на нервы, — Прямого ответа Шарль так и не получил. Макс неторопливо встал с кресла и подошёл в плотную к Леклеру. Опасность. Каждая клеточка тела Шарля кричала ему об этом. Под тяжёлым взглядом Ферстаппена ему стало неуютно и некомфортно. Хотелось раствориться в воздухе и никогда больше не видеть Макса. Сбежать, как трус, ради своего спасения. Поскольку Шарль уже предчувствовал, как Ферстаппен замахивается на него. Его молчание не пророчит ничего хорошего. — Я, — голос дрожал, — я не хотел, — к глазам начали поступать слёзы. Макс не разрывал свой взгляд с уже мокрыми глазами Шарля. Он смотрел на монегаска, как на добычу. Ему нравилось играться с ним. Он чувствовал власть. Макс чувствовал, что его боятся, а именно этого он и добивался. — Прости, — одними губами произнес Шарль. В комнате повисла тишина, которая наводила на Леклера ужас. Он ждал реакции Макса, но её не было. Шарль понимал, что надо бежать. Бежать настолько быстро, насколько это возможно. Нужно было решиться только на один шаг: встать с кровати. Звучит просто, но на деле это не так. Шарль словно приклеился к ней и боялся вообще пошевелиться. Ему казалось, что Макс его не видит, пока он сидит неподвижно. В голове проносятся куча вариантов развития событий, и он понимает, что если не сейчас, то сбежать отсюда у него не получится. Шарль напрягся и начал считать до десяти. Раньше, в детстве, при походе к стоматологу, он считал про себя до десяти, чтобы успокоиться и отвлечься. Страх на секунду оставлял его наедине со своими мыслями. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Пронеслось у него в голове, и Шарль резко вскочил с кровати и побежал в сторону входной двери. Он уже видел её очертания и почувствовал, что вот ещё чуть-чуть и свобода. Слишком самонадеянно. Макс схватил его за предплечье и притянул к себе вплотную. Шарль упёрся руками в грудь напротив и старался изо всех сил отстраниться. Но хватка была настолько крепкой, что все попытки освободиться потерпели неудачу. Сильные ладони Макса сдавливали нежную кожу на предплечье до синяков, и надежда на побег рухнула в тот же момент в голове Шарля. — Ты же знаешь, что за слова надо платить, — медленно протяну Макс, и на его лице растянулась улыбка. Хладнокровная, вселяющая ужас флегматическая улыбка. Внутри Шарля всё тряслось только от одной мысли: он один на один с этой ледяной улыбкой. Никто сейчас не ворвётся в комнату и не спасёт его. Никто даже не знает, где он и какой опасности сейчас подвергается. Леклер чувствовал всем телом напряжение между ними, и его сознание уже рисовало картину дальнейших действий Макса. Каждый кусочек его плоти уже был готов к сильным ударам и издевательскому смеху с хрипотцой. Как тело будет терять силы и падать к ногам напротив, с мольбой прекратить. К глазам начинали подступать слёзы от безысходности и звенящего страха. С губ так и хотел сорваться крик и плачь. Так страшно Шарлю бывает только в болиде, который на всех скоростях летит в отбойник. И эти последние секунды до столкновения пролетают с ужасом в голове. — Я надеюсь, эту ночь ты запомнишь на всю жизнь, — бездушно произнёс Макс и с его лица молниеносно спала улыбка. В миг он стал серьёзным, как никогда раньше. «Игры кончились, Шарль», как бы говорил он своим видом. Секунда и Леклер оказался лицом прижат к кровати. Колени начала ныть от резкого соприкосновения с полом, а грудная клетка ходила ходуном от резкого манёвра Макса. Сознание кричало ему, что нужно бороться, не сдаваться, но тело обмякло и потеряло окончательно все силы на сопротивление. Если бы не руки Ферстаппена, то оно бы уже давно сползло на ковролин и осталось бы там лежать без намёка на жизнь. Тёплое прикосновение ладони по спине привело Шарля в чувства. Макс медленно вёл по рельефному телу вниз, вдавливая пальцы в светлую кожу до боли. В этих прикосновениях не было ни капли нежности или аккуратности. И от каждого движения Леклеру становилось всё хуже. Каждое прикосновение вызывало отвращение и не уютность. Ладони добрались до бёдер и обхватили их, жадно сжимая. Шарль поджал губы и зажмурил глаза. Он хотел проснуться. Он не верил, что это всё наяву. Это просто страшный сон, который снится ему из-за переживаний. Шарль надеялся распахнуть глаза и увидеть мягкую улыбку напротив, сияющие глаза и пшеничные волосы, в которые забрался ветер. Но понимал, что увидит безразличный взгляд и глаза, наполненные тьмой. Руки юрко скользнули под шорты и стянули их до колен, а за ними и боксеры, оголяя тело монегаска. — Не бойся, — шепнул Шарлю на ухо Макс. Этот шепот прошёл табуном мурашек по всему его телу. — Не сопротивляйся. Это бесполезно, ты знаешь. Отчаяние — это единственное, что чувствовал Леклер. Он лежал, не двигаясь, как и было велено, и ему становилось тошно от самого себя. Все эмоции покинули его, на них тоже больше не хватало сил. Вся энергия будто ушла на тот страх и секундный гнев. Леклер лежал замертво на роскошной кровати, упираясь дряблыми коленями в пол, и смотрел на узор, вышитый на подушке спереди, пока всё те же ладони впивались ему в бока до белых пятен на коже. Макс вошёл в него медленно, словно издеваясь. Шарль от неприятной боли поморщился и мёртвой хваткой схватился за одеяло, сжимая ткань между пальцами. Раньше этот процесс будоражил его мозг и накатывал волной возбуждения, но сейчас причинял лишь физическую и моральную боль. Шарль чувствовал, что не сможет поместить в себя полностью член Макса без какой-либо смазки и растягивания. Но Ферстаппен стоял на своём и буквально протискивался внутрь Леклера до самого конца. И начал резко толкаться с небольшими паузами. Шарль держал глаза открытыми и старался не произносить ни звука. Его лицо иногда вздрагивало от боли. Ладонь голландца опустилась ему на голову и схватила за тёмные волосы. Шарль прошипел сквозь зубы, но не стал сопротивляться. Пальцы оттянули обмякшую голову назад, приподнимая её и доставляя жжение в шее. Ему было противно, отвратительно осознание того, что он довёл себя до такой ситуации. Немного решительности и жёсткости в словах, и этого никогда бы не произошло. Ошибкой было приходить, ошибкой было привязываться. Всё, что было между ними, было ошибкой. Шарль это понял. Понял благодаря Максу. И от этого осознания он возненавидел себя. Всё тело вспотело от трения об одеяло и полной духоты в комнате. У Шарля начинали плыть перед глазами узоры на подушках, светлые обои. Воздух начинал кончаться в лёгких и от каждого глубокого вздоха так и не прибавляться. Макс с каждым разом ускорялся, и под конец у Леклера чуть предательски не вырвался крик с губ, который бы заполнил тишину вокруг. Она давила на него. Он слышал только отвратительные шлепки тело о тело, которые звенели в ушах и которые вызывали тошноту у него, но никак не возбуждение. Точно не сейчас ему хотелось выкрикивать имя голландца, а тем более прикасаться к нему, что Ферстаппен делал постоянно. Шарль чувствовал Макса повсюду. Его руки стискивали бока и щипали лопатки до синяков. Пальцы по-хозяйски зарывались в волосы и оглаживали затылок. Ферстаппен всё делал в спешке, неаккуратно, без какого-либо намёка на нежность. Он чувствовал только власть над Шарлем. Полную и доминирующую. Макс не мог насладиться Леклером и всеми силами старался выдавить из него хоть малейший звук. Он даже надеялся услышать стон Шарля, потому что понимал, что этот наивный мальчишка слишком сильно влюблён в него и привязан эмоционально. Макс бы не удивился, а наоборот, усмехнулся, и в его сознание проносилось только одно слово: «победа». Так что он действовал радикально и только ускорял темп. Тело Шарля вздрагивало с каждым новым толчком. Все губы были искусаны до крови, и когда Макс начал выходить и входить на всю длину, Леклер хотел кричать. Это было слишком резко и больно, что всё его лицо залилось румянцем. Он схватил зубами одеяло и сжал его со всей оставшейся силой, чтобы из него не вырвалось то, что просится наружу. Потому что потом он не сможет это остановить. Долго поддерживать такой темп Макс не мог и через время кончился прямо на спину Леклера. Шарль выдохнул. Этот ужас закончился. Ему просто нужно собрать остаток сил и выйти из этой чёртовой комнаты. Забыть про сегодняшний вечер навсегда. Через секунду Ферстаппен «заботливо» натягивает шорты вместе с боксерами обратно на бёдра монегаска. Как только Шарль пытается поднять своё измятое тело над кроватью, его подхватывает Макс и помогает ему встать. Леклер ёжиться от каждого прикосновения Ферстаппена и старается освободиться от них побыстрее. Хотя понимает, что скорее всего плюхнется обратно на постель без чьей-либо поддержки. Но он скорее был готов упасть с огромной высоты, чем чувствовать обжигающие прикосновения Макса. Но Ферстаппен был иного мнения на этот счёт и всё-таки помог подняться Шарлю. Он резко схватил его лицо ладонями и улыбнулся. Искреннее, тепло, с теми самыми чистыми голубыми глазами. Хладнокровия будто и не было на его лице за сегодняшний вечер. Шарль буквально повис на руках Макса. Его тело до сих пор вздрагивало, а ноги пытались удержать обмякший кусок плоти. Он пытался сфокусировать свой взгляд на лице голландца и понять, что происходит и почему у Ферстаппена снова поменялось настроение. — Я люблю тебя, — Макс невесомо поцеловал Шарля в лоб и снова одарил его мягкой улыбкой. Его голос был спокойным и очень искреннем. Леклера словно холодной водой окатило. Он резко отстранился от голландца с бешеным видом и отошёл от него на два шага назад. Никогда Леклер не слышал этих слов со стороны Макса и был уверен, что никогда не услышит. Они были сказаны так легко и нежно, что Шарля пошатнуло. Голова закружилась, а дыхание вновь сбилось. После того, что он с ним сделал, Ферстаппен не мог так подло поступить. Не сейчас пока его чары спали с глаз. В нём начало сражалось два очень сильных чувства. Одна его половина хотела больше никогда не видеть Макса, забыть его очертания лица и нахальную манеру речи. Другая хотела простить и забыть. Хотела оказаться ещё раз в крепких объятьях и почувствовать его приятный запах. Ведь эти заветные слова, Шарль слишком долго ждал. — Я тебя тоже, — только и смог произнести Шарль. Макс ещё раз одарил его своей красивой улыбкой и подошёл к тумбочке. Он взял бутылку с дорогим вином в руки и обратился к Шарлю: — Может, всё-таки откроем вино? — Макс вертел её в руке, читая этикетку. — Мне не очень хорошо. Я пойду к себе, — не успел он получить одобрение Ферстаппена, как уже стоял за дверью. Он бежал по коридору на остатках адреналина, стараясь не оборачиваться назад. Главное быть подальше от этого номера, подальше от отеля. Шарль выбежал на улицу и вдохнул через нос свежий воздух. Он тяжело дышал, ноги с каждой секундой переставали его держать. От того прилива сил не осталось ни следа. Он грохнулся на прохладный тротуар и старался успокоить своё неровное дыхание, привести его в норму. Всё тело тянуло и болело. Шарль был уверен, что на утро обнаружит следы от пальцев по всей коже. Он был весь вспотевший и липкий от спермы, которая начала покрывать его спину корочкой. Ему было противно, отвратительно трогать себя и понимать, что с ним сделали пять минут назад. Остатки разума пытались огородить тонкую и чувствительную душу Шарля от воспоминаний. Слезы потекли по щекам, скатываясь по шее. Он не знал, что чувствовать. Не знал, для чего с ним так поступили. Но как бы убедительно не звучали слова от Макса, Леклер понял, что Ферстаппен его не любит. Никогда не любил.