Твои глаза

      Когда он открывает глаза в очередной раз, он видит отнюдь не высокий потолок разрушенной в пылу битвы Золотой палаты. Он видит раскалённое золото чужих невообразимо красивых глаз, такое знакомое, холодное вопреки их янтарному свету.       Лжец, беспощадный кукловод, чей взгляд столь же пленителен, сколько опасен — Тарталья испытал это на своей шкуре, использованный и обманутый, но скоро любое напоминание о нём исчезнет из его жизни вместе с горными владениями бога контрактов — завтра он вернётся в Снежную, к своей семье, к маленькому Тевкру, к заботливой милой Тоне, к Антону, к маме и папе, что, кажется, каждый божий день пишут ему письма сюда, в ненавистную Аяксу страну, ненавистный ему город.       ЛиЮэ отнюдь не плох, нет, но он — самое большое напоминание о том, как он был обманут. Гавань и раскалённые солнечные глаза, что смотрят холодно, холоднее камня в горной реке.       Там, за океаном его ждёт семья, тепло и уют, тут — память о собственной глупой доверчивости.       — Ты в порядке, Чайльд? — спрашивает мужчина, протянув обтянутую перчаткой ладонь, кажется, чтобы помочь подняться.       Отпихнув его руку, предвестник с трудом поднимается самостоятельно. Каждую мышцу сковывает болью, тело будто горит заживо, рвётся на куски, будто в него ударила молния.       — Ты ранен. — будто из головы, звучит снова чужой голос, лишённый эмоций, спокойный, тихий, доносящийся сквозь шум крови и звон в ушах.       Этот голос навевает воспоминания. Воспоминания о том, что предвестник пережил до того как осознал, что был обманут: о едва видной мягкой, искренней улыбке на чужих губах, об этой неистовой нужде в общении, такой бесконечной, что рот архонта почти не закрывался, когда они ужинали вместе, его очаровательной забывчивости, распространявшейся только на его кошелёк.       Тогда сердце юноши колотилось беспомощно о рёбра и от волнения сводило живот. Тогда — это до того, как Тарталья узнал о том, что ему врали. Его использовали, баловались, словно малые дети с новой игрушкой, которую так хотелось разобрать, рассмотреть изнутри. Ох, возможно, он бы позволил сотворить с собой подобную непотребщину, вопреки строгим, консервативным взглядам жителей холодной Снежной, и ещё более консервативной глуши — его родная деревня, кажется, остановилась в развитии ещё до падения Кхаэнри’ах, и все эти сотни лет жизнь в ней не менялась. Интересно, как он объяснил бы маленькому Тевкру это? Наверняка назвал бы ЧжунЛи другом, но матушка, отец и Тоня с Антоном — они ведь не дети, верно? С таким позором стоило бы на всю оставшуюся жизнь спрятаться в гавани.       Стоило бы, но теперь Аякс знает, что объяснять придётся лишь свой сокрушительный провал, оставивший дыру в душе большую, чем сама Бездна.       Чужие большие ладони обхватывают осторожно дрожащие от напряжения плечи. В попытке вырваться Тарталья делает неосторожный шаг, едва не свалившись на пол снова, когда тело пронзает вспышкой жгучей острой боли, и холодные, твёрдые руки архонта подхватывают снова, не давая упасть.       — Ты ранен. — повторяет твёрдый, холодный голос. — Позволь помочь.       Тарталья уверен, что сдавшись мужчине сейчас, не сможет звать себя собственным именем, но обессилевшее от невыносимой, рвущей мышцы и дробящей кости боли тело обмякает, предаёт, отдавшись сильным объятьям божества, что без задней мысли подхватывает беспомощного в момент мнимой слабости юношу на руки.

***

      Когда он открывает глаза в очередной раз, он осознаёт себя лежащим на мягкой постели с туго перевязанным телом, ранами на нём. Бинты давят, но не так, чтобы сковывать движения и ток крови — приятно и правильно.       Аякс садится, обводит скромное, но уютное помещение взглядом, натыкаясь на них снова: холодные янтарные глаза, направленные на него в немом ожидании.       — Как ты себя чувствуешь? — его тон привычно ровный, голос — хрипловатый, твёрдый, заставляющий сбиться дыхание, остановиться на секунду сердце одним своим звучанием.       — Где я? — отзывается вместо ответа предвестник, опускает босые ноги на пол, только сейчас обратив внимание на то, что его тело было совершенно обнажено, не считая бинтов и белья. Щёки загораются стыдливым румянцем, он почти уверен, что видит на тонких губах божества улыбку.       — Я задал вопрос первым. — качает головой архонт, подходит к постели ближе, сев беспардонно рядом, касается осторожно обнажённой между бинтами кожи на его бедре. — Если ты не хочешь отвечать, я могу проверить сам. — замечает он.       Вблизи и в трезвом уме его голос слышался иначе: он не казался холодным, наоборот, странно игривым, мягким и глубоким, будто топил в этой странной, непривычной, почти неуместной заботе, обжигающем тепле.       Глаза его тоже казались иными. Раскалённым добела золотом, отнюдь не камнем в ледяной воде.       — Я в норме, не трогай. — шипит со всей возможной брезгливостью Тарталья, поднявшись, чтобы окинуть комнату взглядом снова. — Где моя одежда? — интересуется он, разминая лениво затёкшие без движения мышцы, чувствует на себе неотрывный изучающий взгляд.       — Чайльд, я хотел попросить у тебя прощения. — выдыхают с постели, младший хмурится непонятливо, обернувшись. «Что прости?» — срывается с его губ и трудно скрыть отвращение и гнев в голосе. — Я хотел извиниться. — повторяет мужчина, смотря в глаза и продолжает: — Должно быть, ты и правда сильно обижен на меня: с того дня мы, помнится, ни разу не виделись, поэтому я хотел попросить у тебя прощения за произошедшее. Мы могли не впутывать тебя в этот спектакль, это было ошибкой. Дни, проведённые с тобой были чудесны, и я не хотел бы заканчивать наше общение на такой ноте. — ЧжунЛи видит, как смягчается, теряясь, младший, как поворачивается медленными неуверенными шагами к нему всем телом, хочет, кажется, ответить, но мужчина перебивает. — Нет… Не так, думаю, лучше будет сказать, что я не хочу заканчивать его вовсе.       Перебитый, Аякс стоит напротив, смотря в глаза, будто ищет подвоха, сжимает ладони в кулаки. Собственное дыхание оглушает, сердце стучит где-то в затылке и руки дрожат. Дышать становится трудно и больно, но виной тому не тугие бинты поперёк груди, виной этому чувства, что загораются с новой силой вопреки желанию молодого человека.       — Не смей! Заткни пасть! — огрызается предвестник, но мужчина не выглядит напуганным, растерянным — ничего не меняется в его спокойном лице, и лишь взгляд золотых светлых глаз меркнет на секунду в отчаянии. — Лжец! Сволочь! Ни за что! Никогда и ни за что не прощу тебя за это, слышишь, тварь?!       — Чайльд. — чужой голос ровный и твёрдый, заставляет вместо него растеряться снова Аякса. — Я не жду твоего прощения сейчас, я понимаю — на это уйдёт время. — он поднимается, медленно, будто к дикому разъярённому животному подходя к юноше. — Но прошу тебя, не избегай меня снова. Эти дни без тебя… — он запинается, заставив в голове Тартальи щелчком вспыхнуть мысль: он искренен, говорит правду, подбирает слова по пути, не уверенный в собственной речи, как бывает у людей, что теряют от чувства голову. — Эти дни без тебя… — повторяется мужчина, подойдя вплотную, тянет боязливо руку к его лицу, чтобы Тарталья наконец заметил, что на нём нет не только привычного пальто, но и перчаток, и рукава его рубашки подняты до локтя, обнажая жилистые предплечья. По чёрной коже вьются, переливаясь змеиными узорами, золотые линии. — Они были пыткой для меня. — наконец заканчивает архонт, касается робко кончиками пальцев чужой щеки.       Кожа на его руках грубая, хотя оружием он пользовался лишь в перчатках, нежные прикосновения царапают едва ощутимо, и пока предвестник находится в замешательстве, ЧжунЛи наклоняется едва, преодолевая незначительную разницу в их росте, нежно и коротко касается губами чужих губ, прикрывает на эти секунды горящие золотом глаза. Губы Тартальи искусанные, колются, когда мужчина отстраняется, он видит перед собой ошарашенного, почти испуганного мальчишку, что тут же отступает на шаг, но кроме этого не оказывает сопротивления.       Архонт ловит его руки, тянет к себе, ласково мнёт пальцы в своих, наклоняется к его губам снова, Чаялд упирается ладонями в его крепкую грудь, но не отталкивает, прикрывает глаза, покорно приоткрыв рот под чужим напором, позволяет сжать своё тело в объятьях, для себя объясняя это решение оставшейся в теле слабостью. Не хочет признать, что впервые в своей жизни готов сдаться, и кому — лжецу, сломавшему его жизнь, лишившему его первой масштабной победы, и чёрт с тем, что он изначально в этом заговоре был лишь пешкой.       За окном в ночном мраке горят уличные жёлтые фонари, и его тело горит подобно им, когда мужчина нетерпеливо роняет на кровать, сдавшись звериным, бессмертным драконьим инстинктам. Его руки горячие, грубые, сильные, обнимают гибкую и тонкую, подобную горному ручью поясницу, под ним юноша выгибается, подставляя шею, покрытые беспорядочными точками веснушек плечи горячим нежным губам, беспощадно следящим чёрно-синими пятнами поверх едва загоревшей кожи. Аякс чувствует, как последней защиты лишается его тело: как сползает под чужими сильными ладонями бельё, как бинты ослабляет его ёрзанье по постели, что сбивается тут же под ним.       Он беспомощно стонет, когда чужая ладонь сухая, грубая и горячая накрывает возбуждённый вполовину член, надрачивает плавно, и хозяин её вновь наклоняется к чужим губам, и вместо поцелуя шепчет:       — Я ни за что, ни за что не обманул бы тебя, зная, что ты за человек, это ужасно… — его голос сиплый от возбуждения, что доводит до безумства бывшее божество. — Ужасно обманывать, по вашим, людским меркам и словам, возлюбленного.       Дыхание обрывается снова и горло сдавливает слезливый от чувств ком — Чаялд не в силах ответить. Он накрывает глаза ладонями и стонет беспомощно от жарких прикосновений — мужчина не отстраняется ни на секунду, доводит до исступления своими беспощадными действиями: рукой на члене, второй на пояснице, губами на шее, плечах, ключицах, груди, словами, что режут по живому:       — Ни за что, ни за что больше я не позволю себе тебя обмануть, не позволю обидеть… Я обещаю, нет… Я клянусь, я буду честен с тобой, я буду беречь тебя и никогда не отпущу! — глаза, голубые, глубокие, подобно Облачному морю, закатываются, не в силах сдержать себя, юноша вскрикивает, сжавшись на чужой постели, ладонями хватается за чёрное предплечье, жмурит глаза.       Он открывает их тут же, стоит под веками вспыхнуть белым, поплыть выше. От его прикосновения чужой облик будто сгорает, даруя новый: божественно красивый, величественный. Его убранные в тугой хвост волосы украшают короной ветвистые золотые рога, и хвост обнимает его тело кольцом, сжимается, прижимая ближе, обнимает талию, заставляет прильнуть к телу, что медленно обнажается под чужими же руками: сильные пальцы неожиданно ловко и плавно выпутывают из петель пуговицы рубашки, спускают брюки.       — Позволь мне… — слышится будто в голове, чужие губы снова накрывают шею, плечи безжалостно, беспощадно. — Позволь мне овладеть тобой, любить тебя.       Трепетно, нежно чужие руки, словно безвольную куклу прижимают его вплотную, промежность прижимают грубо к паху поверх белья: «Позволь», «Подчинись» — эти слова сливаются в голове и мысли пустеют, Тарталья обмякает безвольно, но вскрикивает, чувствуя чужие пальцы у тугой дырочки.       Безусловно, он не раз представлял это: его руки, сухие от морского ветра губы на покрытой боевыми шрамами коже, но не думал, что между мужчинами это могло бы выглядеть так, сказать честно — вовсе не думал. Он думал о ЧжунЛи, но не мог и на секунду допустить мысли о подобном непотребстве с ним, с архонтом, с божеством, властителем целой страны.       Юноша захлёбывается стоном, когда грубые пальцы находят внутри место, от которого по телу током разносится жгучее удовольствие, заново отзывающееся болезненным уже возбуждением в паху. Второй, третий — он будто не чувствует, как пальцев внутри становится больше, утонувший в эйфории и чужих глазах, горящих, будто, адским пламенем лишь ярче, видящие и смотрящие только на него. Аякс кривится болезненно, когда пальцы, узловатые и длинные внутри, подобно цветку раскрываются и раскрывают его тело внутри, и дело не в острых когтях, что мужчина боязливо прячет, скрывает, стараясь не нанести вреда чужому телу, его будто пытаются порвать изнутри ненавязчиво.       — Чайльд… — «Аякс» — собственным именем юноша прерывает новый беспощадный к его нервам и душе монолог. Именем, что дали ему родители, и мужчина раскрывает глаза, приоткрыв тонкие губы в немом изумлении. — Аякс… — повторяет он, будто пробуя чужое имя на вкус — в ЛиЮэ использование данного родителями имени значило лишь две вещи, и уж точно оскорбить юношу архонт не надеялся. Он надеялся быть близким ему, надеялся на чувство, что разгорается внутри, стоит встретиться взглядом с глазами цвета бескрайнего буйного синего моря, высокого раскалённого полуденного неба.       Мужчина забывает все приходившие в голову слова, наклоняется и целует снова, когда младший стискивает его плечи, стоит пальцам выскользнуть из жаркого тугого нутра, улёгшись на гибкую талию, прижав сильнее, сжав в объятьях стройное сильное тело, крепкое, но такое хрупкое в его бесконечно сильных ладонях, в объятьях мышцастого гибкого хвоста, что золотистой кисточкой щекочет покрытую шрамами кожу.       — Аякс… — шепчет он вновь в его губы и юноша чувствует горячее, твёрдое промеж своих ног. — Прошу, останься со мной, будь моим, позволь присвоить тебя, я не умею иначе… — шёпот рычащий, тихий. Глаза в глаза, бурлящая жаром морская синева напротив ледяного, чистого янтаря в холодной горной реке.       — Корабль завтра. — отзывается юноша, но менее секунды проходит перед его надрывным криком. Его будто пронзает насквозь, и жар внутри расползается по телу прежде, чем он видит чужие глаза, полные стольких чувств, что страшно: от искреннего печального ужаса, до ревнивой ненависти.       — Ты вернёшься. — не спрашивает — утвержает, и новый толчок вышибает из лёгких воздух, заставив вскрикнуть от наполнившего снова болезненно раскрывающего жара. — Или я приду сам. — его голос рычащий, уверенный, строгий до мурашек по телу.       Аякс выгибается под ним. Болезненно наслаждение снова разливается по телу, в паху тяжелеет, и он стонет, кричит, извивается в чужих руках беспомощно, прижатый крепкими руками, сильным хвостом ближе к чужому телу. Его тело дрожит беспомощно и это хуже, чем уязвимое, жалкое чувство жалости к себе, когда он обессиленный, не может даже подняться, собравший своё тело и разум по кусочкам из облика чудовищного монстра из глубин Бездны. Юноша чувствует себя жалким, безвольной куклой в чужих сильных руках, что с силой прижимают его снова и снова к сильному крепкому телу божества, и лишь больше пугает то, что это чувство не кажется неправильным, пожалуй, даже наоборот. Аякс готов поклясться, это самое верное, нужное чувство сейчас, именно с ним, именно так он должен был ощутить это впервые: чувство абсолютной беспомощности в чужих руках, готовность подчиниться, отдаться.       Чайльд чувствует чужие губы на своих плечах, шее, груди и знает, что ни единого целого места на них нет, но выгибается навстречу покорно, запрокинув голову, прикрывает глаза, подчинившись полностью, не способный отказать, впервые в своей жизни не борется за условные и расплывчатые права, дрожит безвольно в обнявших, направляющих его крепких ладонях.       Тарталья упускает момент, когда вскрик, слабый и усталый превращается в растерянное хныканье, а крепкие руки соскальзывают на бёдра, держит крепко мужчину за ветвистые горячие рога, покрытые мягким пушком и будто изнутри светящиеся, позволяет пересохшим нежным губам касаться лица беспорядочно.       — Аякс, открой глаза. — под ухом просят ласково и тихо, и предвестник подчиняется, наконец найдясь в пространстве: он сидел поверх чужих крепких бёдер, опершись об изголовье кровати спиной, божество позволяло держать себя в объятьях, с его собственных ног сухие и горячие ладони скользнули выше, нежно обнимают. — Я прошу тебя, Аякс, не уезжай, а если уедешь, обязательно вернись ко мне, ведь я и впрямь могу приехать за тобой сам, я не пожалею ни времени, ни сил на это. — вскинув бёдра один раз, второй, мужчина смотрит в глаза расплывчато, будто не видяще, шепчет в самые губы, пока младший, приоткрыв рот для беспорядочных, тихих, но вполне очевидных звуков, в состоянии лишь крепко вцепиться пальцами в его плечи, заломить брови.       Его член зажат меж горячих тел и юноша совсем теряется в чувствах, теряет рассудок, тает, растекается в чужих руках. Чужие прикосновения больше не имеют цели пометить, ранить, они нежные, ласковые, совсем осторожные, без клыков и когтей, с позволением коснуться в ответ совершенно всего. Архонт содрогается крупно, прикрыв глаза, янтарём светит снизу вверх сквозь предрассветный сумрак спальни, когда руки юноши хватают снова крепко ветвистые рога, он ластится к его ладоням, подобно зверю, и выглядел бы совсем одичавшим, не коснись одной из ладоней своей, тянет к лицу, касается губами прижимается щекой.       Аякс взвизгивает, когда перед глазами мутнеет вновь и внизу живота будто взрывается жаром, сжимает волосы на чужом затылке и ладонь пальцами крепко, совсем теряет рассудок, и, должно быть, сознание…       Ведь открыв в очередной раз глаза видит их.

***

      Мужчина стоит на пристани, провожая взглядом идущее в Снежную судно, взглядом ловит мечущуюся по палубе рыжую макушку. В медных прядях путаются золотом солнечные лучи, и юноша наконец подходит к краю, оперевшись о борт ладонью, поднимает повыше свободную руку, кажется, кричит что-то, но шум ветра, шелест волн заглушает его голос.       Солнце слепит, божество упрямо смотрит вперёд, провожая взглядом чужой силуэт, уже мечтая заглянуть вновь в чужие глубокие, глубже самой Бездны глаза.