Calyptra

Дождик прошёл,

Грязный пруд взбаламутив.

В мутной воде

Не отражаются больше

Волны цветущих глициний.

Сатио Ито

Каждую ночь Ангелу снится Ад. Смешно даже, но только немного. Разве это то, что должны видеть ангелы? Наверное, нормальные нет. Наверняка нет. Но Ангел ведь и не ангел вовсе. Недоангел, недодемон, не человек. Что он такое? Весь сотканный из противоречий, как внезапно цельный пазл, полностью сложенный из совершенно разных кусочков, утащенных непонятно откуда, непонятно зачем. Картинка кривая, но, на удивление, полная и неделимая. — Ты — это ты, — как-то отвечает Аки. — Всё то, что ты делаешь, думаешь или чувствуешь — это и есть ты. Ангел прикрывает глаза, молча соглашаясь. Аки не пазл. Аки — скульптура, вылитая из титана и вольфрама. Аки — алмаз, не выхоженный бриллиант на полке какого-нибудь кичливого богатея, а необработанный живой алмаз, прозрачный и прочный. Понятный. Именно поэтому возле него мог околачиваться всякий чудаковатый сброд вроде Пауэр и Денджи. Вроде Химено. И других его умерших друзей. Вроде самого Ангела. Аки надёжный. Ангел… Стоило закрыть глаза, и Ад, кругом Ад. Каждый день разный, не наскучит. Пустой и холодный или издевательски прекрасный. С опаляющим крылья горячим дыханием. С отвратительным гнилостным смрадом. С перемолотыми в кашу телами когда-то дорогих ему людей. Он затягивал. Кричал голосами тех, чьё время он забрал. Они проклинали его. Ангел просыпается, когда звуки бензопилы становятся нестерпимо громкими. Аки невозмутимо говорит, что это называется кошмарами, но Ангел знает, что его попросту заждались. Стоило открыть глаза, и Ад, кругом Ад. Каждый день одинаковый, но… Ангел перешагивает месиво из трупов — настоящая кровавая баня. Убирать непереваренную каким-то демоном кашу из людей — рутина. Ему всё равно. Демоны или случайные прохожие, какая разница, если все они в итоге оказываются здесь, лежащими прямо на земле в куче таких же покойников с переломанными конечностями или вытекшими глазами, выпотрошенными внутренностями или обгоревшей кожей. Все они теперь одно — останки. Тогда так ли велика разница между хорошим и плохим? Вопросы морали никогда не волновали Ангела. Он сам — ходячая антимораль, крах дихотомии добра и зла и венец её творения одновременно. Наверное, поэтому он так легко принял свою любовь к человеку. Не терзался мыслями о том, что это неправильно. Когда ты сам весь неправильный, многие вещи уже перестают волновать. Аки должно быть сложнее, но сколько ему ещё осталось? Месяц, неделя, день? Когда отмеренное время жизни рассыпается в прах, когда оставшиеся секунды песком вытекают сквозь пальцы, многие вещи уже перестают волновать. Хочется забыться в чём-то, ком-то, неважно. Ангелу скучно, и он легко отрывает чью-то желтоватую руку и вцепляется в неё зубами, откусывает чужую плоть и глотает, плохо пережёвывая. Ему лень. На вкус мерзко до тошноты, мясо уже испорчено. — Ангел, ты… — находит его Аки. — Боже, хватит жрать всякую дрянь. Если голоден, просто скажи. Ангел послушно разжимает пальцы, рука падает на грязный асфальт. Он чувствует себя своенравной собачкой на прогулке, которую внимательный хозяин ругает за то, что она снова подобрала что-то не то. На самом деле ему почти всё равно, чем забивать желудок. Главное, чтобы наступило ощущение сытости. — Ну, и чего стоишь? Осталось ещё трупы прибрать, — Аки тоже устал. Это заметно даже по его взгляду. — После куплю тебе поесть. — Купишь мне мороженое? — спрашивает Ангел, потягиваясь. — Ладно, — Аки взглядом оглядывает масштабы ещё только предстоящей работы. — Так и быть помогу, — вздыхает Ангел. И после очередного задания они сидят на скамейке и беспечно едят мороженое. В воздухе, которым они дышат, всегда витает удушливый и тяжёлый фимиам смерти. Ангелу кажется, что он пропах им насквозь: волосы, ногти, крылья, кожа. Провонял до костей и мышц. Аки наверняка чувствует его тоже, но Ангел не спрашивает. Ангел ничего не говорит, да и что тут вообще скажешь? Лишь бессильно жмётся к плечу Аки — через ткань пиджака можно, ничего не будет. Ему хочется урвать хотя бы жалкий кусочек человеческого тепла, тепла Аки. Ангелу будет достаточно и его, чтобы хотелось пожить ещё чуть-чуть. Вот только всё равно почему-то не хочется. Аки понимает его и без слов. Беспокойство подрагивает на ресницах. Ангел между делом думает, что жевать мороженое всё-таки вкуснее, чем чей-то труп. — Знаешь, есть такие бабочки, — говорит Аки, чтобы сказать хоть что-то, чтобы заполнить мёртвую пустоту, висящую в воздухе и внутри них, — которые питаются слезами и кровью. Обычно животных, но бывает и людей. — Жуть, — смеётся Ангел. — Прямо как Макима. Ангелу не страшно. Слёз у него уже давно не осталось, а крови и не жалко даже. Так что пускай, он готов заплатить всё до последней капли, лишь бы капкан страданий немного разжался, лишь бы не видеть Ад каждую чёртову ночь, каждый чёртов день. Ангел хочет умереть как человек. Раз и навсегда. Исчезнуть. — Прямо как жизнь, — добавляет Аки. Ему тоже смешно. Ангелу не хочется знать, сколько он ещё сможет так льнуть к чужому плечу. Сколько они ещё могут притворяться, что всё хорошо, что ничего не меняется. Время Аки на исходе, скоро настанет его очередь умереть. Кому-то другому придёт черёд его оплакивать. Вот только никого уже не осталось. И Ангелу тошно от мысли, что он оказался причастен к этому. В нём копошится странное и совсем непривычное чувство вины. Аки коснулся его тогда, не дав умереть. Аки использовал меч, сокращающий продолжительность жизни, который он создал. Это чувство Ангелу совсем не нравится, но он не способен ничего сделать. Остаётся беспомощно резаться о него каждый раз, давиться им в одиночестве. Он знает, что Аки никогда не обвинит его в этом. И всё же… Если бы Ангел мог, то поменялся бы с ним местами. Аки хочет жить, а ему уже всё равно. Несправедливо. Но Ангел не может, ничего не может. Всё должно быть не так, наверное. Разве это честно? Если Ад существует, то почему нет Рая? Правда, после всего, что они сделали, его ворота из окислившегося золота, для них всё равно бы никогда не раскрылись. Ответ прост. Рая нет только потому, что его никто не заслуживает. Их спасение невозможно. Это совершенно очевидно. Если только не произойдёт какое-нибудь чудо. И что-то правда происходит, но называть «что-то» чудом Ангел не осмелится. Дар это или проклятие — Ангел не знает, не понимает, как разницу между добром и злом. Граница не хрупка, её попросту нет. Теперь Аки тоже демон. Теперь он тоже обречён застрять в бесконечном цикле из смертей и перерождений. Небо по-прежнему голубое, где-то высоко заблудившись в нём по-прежнему кричат птицы, ветер по-прежнему качает листву деревьев, скамейки в парке по-прежнему скрипят. Ангел по-прежнему ест мороженое. Хорошо, что и ему осталось совсем недолго. Встретимся в Аду, Аки.