Взрослый ребенок

Юра уже взрослый мальчик. Нет, действительно взрослый, еще чуть-чуть и сможет даже крепкий алкоголь законным способом покупать (как будто, блять, ему до этого не продавали, как говорится, кто ищет — тот всегда найдет, а он после громогласного съеба Никифорова в Японию в далеком две тысячи шестнадцатом стал просто великолепным сыщиком, если балтика девятка, конечно, может сойти за находку). Он должен понимать, что в жизни не всегда все происходит так, как хочется. Но одно дело понимать, другое — принимать. И Плисецкий совсем-совсем не готов принимать тот факт, что спустя пять лет ему опять придется переживать предательство близкого человека. Юра мысленно размышляет: может ли один и тот же человек заставлять его испытывать настолько противоречивые эмоции, быть одновременно самым любимым и желанным и самым раздражающим и выводящим из себя. И понимает, что может. Если это Виктор Никифоров, то определенно может. Он всю жизнь был катализатором для Плисецкого, многократно ускоряя наступление взрыва. Отъезд Виктора из России вышел громогласным, но чего только стоило его возвращение. «Проведя сезон заграницей, российский фигурист Виктор Никифоров опробует амплуа тренера на родине» — обновив ленту новостей, прочитал тогда Юра и подумал, что папарацци нынче не те, опаздывают. Отложив телефон в сторону, он снова поднял глаза на Никифорова, который, как ни в чем не бывало, стоял по другую сторону ледовой арены и приветствовал его. Нельзя сказать, что они притирались друг к другу долго, не чужие же люди, но поначалу Юра вел себя как настоящий кот: шипел, не подпускал близко и всячески игнорировал любые попытки к сближению. Никифоров приручал его очень деликатно: то кофе из любимой кофейни принесет, то новую леопардовую футболку подарит, а то и перед Яковом прикроет («Да что ты, дядь Яш, это он тройной аксель перекрутил просто. Что значит «пиздишь, как дышишь»? Все честно говорю.»). Им потребовалось время, чтобы наладить былые доверительные отношения, пусть Плисецкий этого никогда не признает. И вот на Олимпиаде две тысячи восемнадцатого, сидя между Яковом и Виктором в kiss and cry, Юра понял, что это, вероятно, самый важный момент в его жизни, и Виктор в этот момент с ним, не с кем-то другим, а именно с ним: поддерживает его и переживает, как за себя. Та победа на Олимпиаде принесла Юрию Плисецкому много: исполнение высшей цели любого спортсмена, признание собственного мастерства и еще большую популярность (честно говоря, от последнего он бы с радостью отказался. За столько времени уже, конечно, привык к «Ангелам Юрия», но то были маленькие девочки, да, преследующие его по всем городам и странам, но все-таки маленькие девочки. А тут его стали преследовать вполне себе взрослые репортеры. Благо, с годами он в совершенстве овладел навыком делать такое лицо, чтобы сразу было понятно: «не влезай — убьет»). Но это далеко не самое главное. Самое главное достижение в Юриной жизни смотрело на него так, что дышать становилось трудно, обнимало так, что ноги подкашивались и шептало на ухо «Поздравляю, котенок, ты заслужил» так, что сердце в груди заходилось. Наличие Виктора Никифорова в своей жизни в качестве константы являлось для Юрия Плисецкого самым главным достижением. Они вместе уже почти четыре года — большой срок — Юра старается не думать о том, что рано или поздно (рано) придется говорить об этом в прошедшем времени. Олимпийский сезон две тысячи двадцать второго должен был стать для него еще лучше и продуктивнее, чем предыдущий восемнадцатого. Плисецкий сейчас в идеальной форме, он прекрасно себя ощущает. Наконец в его движениях появилась действительно взрослая осмысленность и пропала детская угловатость. Да, он не такой гибкий и пластичный, как в шестнадцать, зато прыжки, которые всегда были его сильной стороной, теперь отточены до совершенства. У Юрия Плисецкого в арсенале все элементы ультра-си: пять четверных прыжков и тройной аксель (он, конечно, раздумывал над четверным, но Яков ясно дал понять, что выгонит его к чертям собачьим, если он собирается ставить под сомнения решения тренера: «Будет Чемпионат России — будешь хоть десятерной аксель пытаться прыгнуть, но на Олимпиаде чтоб никакой самодеятельности не было». Довольно прозрачный ультиматум, не так ли? Юра тоже так считает, поэтому не выделывается понапрасну. Да и пылу с подросткового возраста слегка поубавилось, а, может, мозгов прибавилось: больше на рожон не лезет и тренерам, которые уже столько лет раз за разом выводят его на верхнюю ступень пьедестала, не перечит). Олимпийский сезон две тысячи двадцать два должен был стать для него еще лучше и продуктивнее, но сейчас Юра сомневается, что он вообще сможет выйти на лед и исполнить программу, поставленную ему Виктором. Виктором, который уже месяц подряд намекает ему о красотах Италии, о том, как здорово было бы туда отправиться. Плисецкий на это лишь сильнее прикусывает щеку изнутри, чтобы заглушить боль где-то за ребрами, а заодно и язык, чтобы не сказать чего лишнего. В конце концов, ему не привыкать, как говориться, плавали — знаем: не в первый раз его променяют на кого-то другого, но, очевидно, в последний: больше он такого не переживет, больше он не позволит себе так довериться кому-то. Юра (как-то слишком безэмоционально для себя) надеется, что в этот раз заинтересовавший Никифорова фигурист окажется кем-то стоящим. А там уже и не так больно будет. По крайней мере, Плисецкий сейчас, в отличие от предыдущего раза, хоть как-то морально готов к новости, что так аккуратно собирался преподнести ему Никифоров, которому явно не помешало бы чуть больше оригинальности и чуть меньше долбоебизма в жизни(самому уже за тридцать, а все опять двадцать пять). Поэтому, когда чересчур взбудораженный Виктор говорит, что у него есть разговор, Юра решает сработать на опережение. — Ну, и кто он? — Что, прости? — Кто на этот раз, спрашиваю? — Юр, я не понимаю те… — Ради какого ебанного неудачника ты, блять, опять съебываешь?! Ты же это хотел мне сообщить? Но, Никифоров, серьезно, что ли? Мог бы что-нибудь новенькое придумать. — Юра, я… — Нет, я все понимаю. Тебе скучно в России, хочется чего-то нового. Я тебя не держу, можешь лететь хоть завтра. Просто хочу донести до твоего сведения, чт… — Юра, господи боже, остановись! С чего ты вообще взял, что я куда-то, как ты выразился, съебываю. — Вот только не надо держать меня за идиота! Ты уже сколько времени ходишь и говоришь, как в Италии здорово, потрясающе, замечательно и все дела. Ну, так пиздуй в свою Италию к тому, кого ты там нашел. … Ты че, ржешь? Не охуел ли, насмехаться надо мной?! — Юра, какой же ты ребенок. — Чего, блять? — Господи, какой же ты еще ребенок. Ну, куда я от тебя денусь? Я же нам выбираю места, куда мы полетим отдыхать и праздновать твою победу.