Легенда дней забытых.

Оно сказало, что у каждой сущности есть история перерождения собственного Я. И тогда поведало мне легенду свою, кою слёзы с кровью олицетворяют, иль небо лазурно-голубое с розами алыми.

---

Ясность — именно так прозвали духа лесного, что в одеяния светлые облачён был. Подвластны тому были чувства всея живого в лесах. Всегда знало оно и выслушивало проблемы растений, да птиц, кое не прочь были поведать душе столь неземной, божественной, и непорочной, страдания собственные. Сравнивали того с цветом океанов, инея, свободы и ручьёв. Говорили обитатели флоры и фауны, синий — цвет печали, да разума холодного. Цвет неба, который смотрит на нас сверху вниз, такое далёкое, такое желанное, это цвет души, которая борется, борется не смотря ни на что, борется за чистоту всего и вся. Такой сильный, такой холодный и одинокий цвет, он пленяет нас, завораживает. Цвет льда и капель дождя первого осеннего, столь отреченный от всего, одинокий, но в тоже время отражающий всё мирское, будь то перелив чешуи рыбы, весело плескающейся в водах, иль тёмные грозди ягод черники. Но всё в жизни фальшивый оттенок имеет. Оттенок, кои в вечной борьбе с другим находится за торжество в палитре художника верховного. А ведь и правда. Синему цвету часто в противовес красный ставят, но что тот представляет собой? Красный — это самый красивый цвет роз, цвет любви и страсти людской, но так же он символом смерти является. Символом крови павшего на поле боя война. Так красный цвет это символ власти, любви и символ смерти. Этот загадочный цвет иль любят, иль ненавидят. Ему готовы посвящать множество стихов лирических и песен, но в тоже время проклинают, ведь жизни столь короткие отнимает ради насыщения голода неутолимого Марса.

---

Столь чувства ужасные грудь разрывали, казалось, словно рёбра нечестивый ломает без сочувствия на миллионы осколков, кое вовек не соберёшь по частям воедино. Предательство людское, обманы, ложь и лесть — единственное, что их грязные души заполняет водой чёрной. Каждый новый удар по деревьям с ума сводил, каждый втоптанный росток молодой и жизни полный, болью отзывался где-то в глубинах разума. А паника животных встревоженных от жестокости человечества, окутывала собственные мысли Ясности, не давая мышлению прорваться из-под кромки страха. Они обещали, что не тронут земли, коим сама Кибела покровительствовала, не тронут существ, коих охраняла та. Но всё ложью оказалось. Теперь же, каждый обитатель леса чудесного погибал, страдал в агонии душевной иль гнил уже в почвах плодородных, а большие муки терпел дух низший, что ответ за всех нёс, что связан со всеми был воедино. Он погибал. Погибал с каждым разом, как только очередная часть леса в небытие устремлялась. Погибал без остатка. Никто ему не поможет. Более не будет запаха хвои и мха по утрам. Более не будет моросящего дождя свежего, что жизнью новой наполнял и питал. Не будет звёздных ночей сквозь кроны деревьев. Более не услышит никто радостное журчание речушки молодой и плеск рыбы в той. Более трава приятно шелестеть под ногами ветра пробегающего не станет. Более ничего не будет. От осознания хотелось рыдать, хотелось проклинать всех людей, хотелось вернуть всё обратно, вновь, как было. Но ничего не исправить. Хотелось спрятаться, но и бороться. Не хотелось ощущать всю боль, разрывающую грудину. Буйство эмоций пламенем горело внутри, сжигало ту беззаботность, застилало чистоту неба смогом черноты. Топило льды, да запирало ветры свободные. Убивало душу неприкосновенную к пороку. А после опустошение от осознания всего, от боли. Безжизненный взор, кое весь блеск души радостной растерял, вникает в мрачную картину пред собой, в картину, где вместо крупных ветвей зелёных лишь пустота, где вместо животных, ни одного щебетания птицы. Все мечты чистые больше не спасут от этой бездны, всё разрушено. Пустота всегда и везде остается пустотой. Рваными дырами в груди, она выжирает всё живое из тела и души, оставляя после себя лишь отчаяние, что вырывается из-под кожи, носителя запятнав в вязкой смоли. Но с каждой минутой, проведённой наедине с тишью, внутри всё тягостно сжимается. Душа содрогается от пустоты. Это тёмное нечто, что манит и влечёт к себе. И лишь сейчас, оставшись в полном одиночестве, дух прозрел. Осознала всю свою ничтожность, бессилие и несовершенство. А хотел бы он отомстить? Ранее ответил бы, что никогда на такой шаг не решится. Но сейчас. Сейчас бы он хотел заставить обидчиков страдать? Хотел бы. Желал причинить ту же боль, что и они оставили на его сердце. Желал в хаос всё обратить. Реальность жестока, а он не был к ней готов, а потому убит ей морально. — Бедное дитя, — голос басистый раздаётся в разуме, словно речью своей сладостной обволакивал он истоки мышления, во тьму погружая то, — А хотелось бы тебе в небытие погрузить здравый смысл народа столь к природе жестокого? — с некой усмешкой произносит тот, к духу истощенному обращаясь. Хотелось. Пожалуй, единственное то было, чем бредил Ясность потерянный. Из горла вырывается крик хриплый, лицо скорчившееся в уродливой, еле походящей на человеческую гримасу. Да, гримасу. Гримасу боли и страданий, копившихся в нем долгие дни, недели, месяца и года, страха и злости, что он так долго давил в себе, не желая казаться слабым, никчёмным и жалким, гнева и ярости, что наконец-то, впервые взяли верх над ним. Рот скорчило в что-то отдалёно напоминающее с ума сходящую улыбку печальности, сквозь которую тот кричал, глаза выпучивались, будто-бы грозясь вылететь из орбит, в которых виднелась лишь. Пустота. Да, в них больше не было чувств, там была пустошь. Руки сжались в кулаки настолько, что ногти не щадя в бледную кожу впивались, оставляя красные отпечатки на внутренней стороне ладони. Он был готов принять тьму. Был готов стать собственно воплощением той. Он был готов мстить. Перерождение в мрак и грехи. Более нельзя было Ясность с чистотой сравнить, нет, даже как таковая «ясность» в нём погибла. Теперь же стало оно Сущностью в алом. Сущностью, что лишь обман в себе несла, питаясь эмоциями отрицательными людей. Не помнило оно доброты своей былой, лишь ненависть и злость чернотой на груди отражались. И лишь малая деталь служила отражением жизни прежней — белоснежные, чистые от крови, цветы роз на месте глазницы и столь же чистая бабочка в груди, что трепыхала крыльями нежными. А знаете почему, те цвет подобный приобрели, кое с безгрешием сравнить могли? Потому что забыла сущность свой истинный цвет, а в темноте души — все краски одинаковые, насколько бы светлыми они не были.