Сборник работ по «Лето в пионерском галстуке»

— Почему-то я ожидал от твоей комнаты дикого перфекционизма, — сказал Юрий Конев, заходя в обиталище Владимира Давыдова. Тот, что-то невнятно буркнув в ответ, стал ходить по комнате и убирать с места на место некоторые вещи. Книги, лежавшие на полках, показались многолетним накоплением. — Садись, — Володя повел рукой на единственное место, где можно было разместиться — кровать, — Я не очень люблю большое количество мебели, — пояснил он, первым опускаясь на односпальный матрас. Давыдов сел почти рядом с подушкой, Юра сел на другом конце. — Все хорошо, — Юра скрестил ноги, — У меня тоже не так много. Шкаф, кровать, да тумба. Стол, но рабочим местом его не назвать — он просто стоит, я на него сбрасываю вещи и бумаги. — Ты же препод, — мужчина улыбнулся, — У тебя их много. Повисло молчание. Такое, которого оба ждали и в котором оба нуждались. Юра думал, как у Володи в комнате светло и тепло, несмотря на открытое окно. Дул слабый ветерок, обдавая ноги холодком, и Конев все-таки закинул их на кровать. Сбоку от него что-то скрипнуло и плюхнулись. Повернув голову, он увидел, как Володя лег на спину, прижав согнутые ноги друг к другу, и смотрел в потолок. — Ты чего? Володя привстал, не отвечая. Он хмурился, пытался спрятать взгляд, но в итоге все равно посмотрел на Юру, когда тот, уже сидя перед ним на коленях, потянул его за руки. — Юр, — прошептал мужчина. Не было понятно, просил ли он чего-то или просто хотел произнести это слово. — Чего ты хочешь? — Ему не хотелось, чтобы в этой фразе была двусмысленность. Но она была и Володя ее заметил, молча глядя на Юру. Он вздохнул, когда Конев, желая понять его мысли, пристально посмотрел в лицо напротив. Володя не отвечал. — Играем в крокодила, решил вспомнить детство? — Юра усмехнулся, рассматривая морщинистые складочки вокруг улыбки Давыдова. — Конечно, — саркастично выдал тот. Юра привстал, чтобы дотянуться до лица Володи и нежно поцеловал его, придерживая одной рукой за затылок. Они ждали этого 20 лет. Мысли спутались, будто снова весь день репетировали спектакль, дыхание сбилось, будто им снова скоро в спешке прятаться, а сердце пошло вскачь, будто в первый раз. Володя отстранился первым, вопросительно глядя на Конева. — Почему? — Ты тоже этого хочешь. Юра подождал, пока Володя не выпрямит ноги, чтобы сесть на его живот, придавливая руки к подушке. Он рассматривал лицо Давыдова, смотрел на то, как он слегка хмурится, держа брови домиком и улыбался. Их второй поцелуй был долгим, уже не таким юношеским и наивным, а более серьезным, требовательным, интимным. Володя был в сером свитере. Юра не заметил, как медленно перешёл к его шее, оставляя там короткие поцелуи, будто исследуя новое место. Когда послышался рваный вздох, Конев придвинулся к лицу Володи. — Юр. Юра, — он лежал, закрыв глаза и ещё больше нахмурившись, — Ты же знаешь, Юр, — прошептал, жалобно глядя в глаза напротив. — Знаю, — он издевательски наклонился к уху и прикусил его мочку, а после вновь стал короткими медленными поцелуями спускаться к ямочке между ключицами. Володя зашевелил ногами, но быстро унялся. Видимо, два года закалки в армии дают о себе знать. — Не сдерживайся, — выдохнул Юра в его губы, вновь желая получить поцелуй. Однако приблизился первым не он. Володя жадно и требовательно углублял поцелуй, отрываясь только ради того, чтобы вдохнуть, а после вновь сбить себе дыхание, удивляясь тому, как он может реагировать на это так по-юношески волнительно. Эмоции нахлынули вновь, к воспоминания неслись перед глазами как покадровый мультфильм. Их первый «взрослый поцелуй», поцелуи на сцене, в подсобке и, о боже, Юрка, сидящий за инструментом, утыкающийся головой Володе в живот, выглядящий настолько по-родному, что сводило скулы. Юра помнил Володю в их первую встречу: он сидел, грыз грушу, слушал радио и читал что-то с тетради. Вот бы их историю можно было так легко исправить, как и тот сценарий. Внезапно обоим захотелось, чтобы между ними никогда не существовало этой огромной пропасти в целых 20 лет. Близость, которая была нужна так давно, ощущалась как находка чего-то давно забытого, потерянного и когда-то важного. Как они дорожили друг другом, никогда больше не будут. Как они любили друг друга, никогда больше не будут. Как они нуждались в другом мире вокруг них, так никогда больше не будут. Володя, положив руку на грудь Юре, серьезно посмотрел на него. — Юр, я не хочу тебя снова потерять. Без тебя я так… Я так одинок, Юра. Все годы я пытался избавиться от тебя, но ты меня не отпускал, я видел тебя везде, понимаешь? Это было в какой-то момент для меня спасением, — он мягко улыбнулся, устало взглядываясь в лицо Юры, — Те письма, которые я писал, но не отправлял. Хорошо, что ты их прочитал. — Теперь не потеряешь. Я здесь, — для подтверждения он сжал Володину руку, так и оставшуюся на груди, — Хорошо, что я узнал, через что ты проходил! Я по началу тосковал, а после переезда стало не до этого: каминг-аут, ЛГБТ-френдли райончик, активизм, отношения и помимо всей этой прелести учеба. Только сейчас я осознаю, что несмотря на то, что мне все казалось забытым, где-то на уровне подсознания я цеплялся за тебя. Это… Странно. В хорошем смысле. Я так себя виню за то, что просто забыл. Отвлекся. Ведь это было так важно, но в какой-то момент ушло на второй план, хотя не должно. Между ними повисло молчание. Нужно было переварить происходящее. — Знаешь, — внезапно выдал Володя, — По пивку? Юра широко улыбнулся, будто ждал этого всю жизнь. — Грех отказаться.