One call

      На часах полтретьего ночи и Хонджун вусмерть пьян. Улицы ночного города усыпаны огнями, которые мелькают и плывут перед глазами, от чего Кима ещё больше подташнивает. Он не знает где его телефон, часы и кошелёк, но он знает, что где-то здесь есть телефонный автомат. Джун плетётся по асфальту, шатаясь из стороны в сторону, и отчаянно ищет глазами грёбаный автомат, который словно прячется от него, ведь только днём он стоял прямо тут, в двух шагах, но сейчас найти этот предмет связи кажется невозможным.       Уже скорее рассматривая асфальт, нежели улицу, в попытках найти телефон, Хонджун утыкается лбом в телефонную кабину.   «Неужели».            — Ало? — по ту сторону трубки послышался заспанный голос мужчины, явно оторванного от пятнично-субботнего сна.       — Сонхва-я, почему ты не спишь в такое время? — Хонджун улыбается и тянет гласные, словно дразнит. Так по-детски. А по ту сторону тишина. Тяжёлое грубое молчание, что хуже всех слов и ругательств, что пугает своей неизвестностью и непредсказуемостью дальнейших слов.       — Почему ты звонишь мне только когда пьян? — Один вопрос и Хонджун словно трезвеет. Голос Сонхва наполнен горечью и некой уставшей злостью, что он держит в себе уже очень долго, не в силах вылить на звонящего некогда друга.       — Потому что единственный номер, который я вспомню, даже клюя носом в асфальт или при смерти, это твой.    

***

      Раздаётся дверной звонок, и владельцу квартиры не остаётся ничего кроме того чтобы встать с кровати и посмотреть на экран домофона. Перед дверью еле-стоит до ужаса пьяный, взъерошенный мужчина лет тридцати, и хоть глаза его уже закрываются, он улыбается, чтобы казаться приветливым. Как жаль, что на Сонхва это уже давно не работает. Честно, ничуть, но он не может поступить иначе и нажимает кнопку открытия двери.       В прихожую заваливается пахнущая дорогими сигаретами и алкоголем туша, падая, к счастью, в руки Пака, а не на холодную плитку. Хва морщится и отталкивает Кима так, что тот удерживается на весу благодаря двери сзади, на которую как раз можно опереться. Сонхва уже чисто из приличия спрашивает, что в его квартире делает алкоголик, а в ответ получает привычное «меня обокрали и я не могу попасть домой».       Тяжёлый вздох, держащегося за болящую голову, хозяина квартиры сопровождается тихим смехом незваного гостя. Хонджун смеётся, устремив пустые глаза в потолок, пока Хва закипает.       — Что с тобой, блять, не так? Что в этом смешного? Что смешного в том, что ты вспоминаешь о моём существовании только когда тебе нужна крыша над головой? Что смешного в том, что ты вытираешь об меня ноги, как только можешь? Что смешного в том, что твои клятвы вечной дружбы рассыпались ещё год назад, но ты продолжаешь мне напоминать о своём существовании? Что в этом, блять, смешного!?       Сонхва срывается на гневный крик. Всегда быть запасным вариантом для тех, к чьим ногам готов положить мир выводит и утомляет. Ужасно утомляет.       — Когда я такое делал, Хва-я? — Хонджун играет саму невинность, но даже в этом он умудряется быть абсолютно бесстыжим и жестоким. Он всё прекрасно понимает, но он не может отпустить его и все те чувства, что вызывает одно лишь нахождение рядом с ним. Ким знает насколько он эгоистичен и отвратителен сейчас, он всё прекрасно понимает даже в таком состоянии, а если быть точнее, то именно в таком состоянии он наиболее осознает всё с ними происходящее. В таком состоянии он не стесняется своих мыслей и возможно зря.       Сонхва смотрит в эти затуманенные и бессовестные глаза напротив и понимает насколько просто этому пьянице играть на его чувствах, так может в этот раз всё будет иначе? В этот раз он наконец вспомнит, что он тоже человек и не позволит Джуну так пользоваться им?         — Мне некуда идти. Ты всегда мне помогал и вытаскивал из передряг, Сонхва, у меня нет никого дороже.         Нет, не сегодня         Хонджун знает что говорить и на что надавить. Хонджун знает каждую частичку Сонхва и не упускает шанс этим воспользоваться.         — Пожалуйста, уйди — почти шепчет Пак не в силах больше сдерживать слёзы или продолжать злиться. Сейчас он бессилен и полон горечи вперемешку с болью где-то рядом с грудной клеткой. Джуна хочется вытолкать за дверь, но на это уже больше просто нет сил. Он снова уснёт под дверью, а на утро не даст выйти на работу. Один сценарий и всё те же актёры, но больно каждый раз как в первый.       — Мне просто нужно переночевать где-то, друг.       — Не смей меня так называть. — Сонхва не кричит, но от того как это было сказано, возможно, в соседней квартире кто-то проснулся.       — Проваливай.       — Хва-я, нет, не выгоняй меня. Ты же не поступишь так со своим дру…       — Да кто ты такой, чтобы себя так называть? — И всё же Пак снова срывается.       — Ты бессовестная пьянь, что отравляет мою жизнь и клала огромный болт на то, что я чувствую. Ты жестокий и мерзкий человек, который сделал всё, чтобы я чувствовал себя ковриком для твоих грязных туфель. Ты мне не друг, ты тот, кто превращает мою жизнь в ад, и я не могу поверить, что кто-то подобный достоин моей любви.       Палец Сонхва упирается в грудь Хонджуна, словно пытаясь продавить там дыру, пока тот, чья грудь в опасности, полностью изменился в лице, и от кошачьей улыбки не осталось и следа. Один миг и лицо Сонхва оказывается сжато в чужих ладонях, а на устах почувствовался ужасный вкус тех самых сигарет. Попытки вырваться были тщетны, и Хва оказывался лишь крепче стиснут в сильных руках, а слёзы подступали всё больше. И когда последние частички разума его покинули, он бросил попытки сопротивления, схватившись одной рукой в плечо и пальцами другой руки в копну чёрных волос сущего дьявола.        На утро личный чёрт всё равно забудет произошедшее, поэтому Сонхва оставил какие-либо мысли позади и просто хотел отдаться моменту полностью, словно прямо сейчас весь мир исчезнет и это последние минуты его жизни, которые он хочет провести так, как мечтает уже пятнадцатый год с их знакомства. Кажется, они оба ждали этого одинаково, однако признать это смогли лишь зная, что один из них забудет это на утро.       Жадно сминая, словно поедая губы друг друга, мужчины не стеснялись покусываний до металлического вкуса красной жидкости на языке. Спотыкаясь обо всё что можно по пути и врезаясь в дверные косяки, они наконец оказались в спальне, где дорогущая белая рубашка оказалась на полу, как последняя половая тряпка, а домашний лонгслив повис на прикроватном светильнике.       Шея Сонхва приобретала всё больше бордовых пятен, а дышать было всё тяжелее. Уж лучше бы это были симптомы какой-то болезни, а не Ким Хонджуна. Пак выгибался и таял в этих руках, сгорал и воскресал, словно феникс из пепла. Сексом по пьяни это назвать было нельзя — это была маленькая смерть большой личности, которую он так старательно выстраивал три десятка лет.        Все движения Кима были смазанными, в силу состояния, но уверенными. Он точно знал что делает, как и всегда. Даже тут он знал Хва как никто другой, хоть это и казалось невозможным. Каждое его прикосновение словно последнее и самое желанное, каждый его вздох словно заменял все звуки вселенной и затмевал их.       Хонджун спускался всё ниже, поцелуями усыпая сначала грудь, позже пресс и, наконец, добираясь до резинки домашних шорт, что незамедлительно оказались рядом с рубашкой. Совсем лёгкий и, на контрасте с остальными, мягкий поцелуй, оставленный на внутренней стороне бедра, выбил из Сонхва не первый, но громкий стон, заставивший Хонджуна сорваться со всех цепей, что были и не были.   Назад пути нет.    

***

       Сонхва проснулся когда на часах было около часа дня, а на душе около семи вселенных рассыпались за одну ночь. Квартира абсолютно пуста, а правая сторона кровати холодна как всегда.       С первого взгляда всё так, как и бывает обычно после Кимовых пришествий, однако есть одно «но», что царапает сердце изнутри, оставляя глубокие порезы, которые вряд ли уже заживут. И это «но» — ночь за которую лет десять назад Хва отдал бы всё что угодно, однако теперь ее хотелось забыть, как страшный сон, как самого Ким Хонджуна и всё между ними когда-либо произошедшее. Стереть, выдрать из памяти, разорвать как оставленную на подушке чёртову бумажку с надписью «Прости.», а после исчезнуть самому.         Один звонок, одна страстная ночь и две погубленные жизни.