forget me too

      «Нам стоит попробовать забыть друг друга»       Эти слова все ещё отдаются эхом в голове: до той степени они въелись в сознание вместе со всеми деталями интонации, с которыми были произнесены, что начинает казаться, а не приснилось ли это всё ему? Это был бы самый реалистичный и одновременно самый ужасающий из снов, что у Юнги когда-либо были.       На улице лето: калифорнийское солнце не щадит ни одной живой души, а лёгкий ветерок, пусть и теплый, становится мгновенным облегчением, но Мин не ощущает ни первого, ни второго, потому что, кажется, уже хронически чувствует холод, когда существует без него.       Мужчина сидит на ступеньке на задней части дома и ничего не выражающим взглядом смотрит на свой мотоцикл, будто впервые рассматривая этого чёрно-красного монстра. Хочется сорваться и объехать на большой скорости большую часть Лос Анджелеса в попытке, может, хоть так почувствовать себя чуть менее отвратительно. Или хотя бы почувствовать что-то помимо выедающей изнутри пустоты. Он любит скорость, но обещал, что не будет водить в таком состоянии. Однако...       Нет.       Он держал обещание и будет это делать и дальше. Мин не совсем трезв, а в голове и без того бардак полнейший; потому резко встаёт на ноги, пошатнувшись из-за секундой темноты перед глазами, и возвращается в дом.       Эти ненавистно-родные стены, впитавшие в себя их лучшие воспоминания, которые всегда исцеляли и даровали умиротворение, сейчас словно сдавливают горло, насмешливо заставляя вспоминать каждый чёртов момент. Бездумно расхаживая по одной из комнат, Юнги неосторожно в очередной раз натыкается взглядом на детский рисунок, висящий в рамочке на стене. Пусть совсем непрофессионально и так забавно, но с явным старанием на нем изображена замужняя пара. Его нарисовала племянница Чимина, которой в тот момент было одиннадцать, и подарила им с Юнги на их первую годовщину свадьбы. Они не могли не влюбиться в такой милейший подарок, потому и повесили на стену, каждый раз умиляясь при взгляде на него. Но сейчас Юнги не радуется. И совершенно не хочет улыбаться. По сердцу будто с новой силой нанесли удар ножом, а ладони сжались в кулаки до побеления костяшек. Он устал.       В два шага Мин оказывается возле стены, срывает рисунок и со всей силы бросает его на пол. Стекло разбивается, сама рамка разлетается, а бумагу с давно изученными штрихами засыпает осколками.       Да к черту обещание! Разобьётся — ну и пусть! Жизнь сложна, но он слышал, что смерть — куда легче.       По щеке катится слеза, которую Юнги и не пытается стереть, привычно игнорируя, хмуря брови от боли. Отнюдь не физической. Он допивает пару глотков виски в стакане под рукой и выкладывает из кармана телефон, оставляя на столе, после чего выходит на улицу, двигаясь к мотоциклу.       Мин не возвращается домой несколько часов, разъезжая по городу. Он старается не думать ни о чем, кроме скорости, которая полностью под его контролем, и потоков ветра, бьющих по коже. У него почти получается. Возможно, по возвращению, он сможет даже поспать более-менее нормально до первого кошмара.       Если бы.       Оставя мотоцикл за домом, Юнги тяжело вздыхает: зачем он вернулся? Он плетется в дом, ведя взглядом по воде в бассейне, которая идёт рябью от ветра, искажая лучи закатного Солнца; заходит через чёрный вход и… замирает, сразу почувствовав чужое присутствие. Он судорожно выдыхает воздух из лёгких и прикрывает глаза, пытаясь утихомирить подступающую панику, и, кажется, фантомно может ощутить запах до боли знакомого одеколона.       Может, ещё не поздно снова сбежать..?       — Пожалуйста, не убегай, — звучит приглушённо из комнаты, словно услышав чужие слишком громкие мысли. А Юнги даже уверен, что где-то так все и было, ведь этот чёртов голос и его обладатель сидят глубоко под кожей. По венам текут.       Неуверенными шагами Юнги всё-таки проходит в уже не пустующую комнату, и первое, что бросается в глаза — отсутствие осколков, которые тот не убирал. Он переводит взгляд на парня, сидящего в кресле, чувствуя, как сердце словно останавливается, а затем на его пальцы, удерживающие рисунок.       — Ты обещал не водить пьяным, — говорит тихо Чимин, смотря на Юнги устало. Вид его в целом довольно замученный, ещё больше, чем до этого: лицо без привычного румяного оттенка и щеки немного впали — за что при других бы обстоятельствах Юнги отругал его за то, что тот снова не следит за своим питанием, но сейчас приходится держать комментарии при себе; движения вялые, а одежда вся чёрная и самая обычная, что совсем не в стиле Пака. Видно, что ему тоже плохо, и эта мысль вызывает горькую усмешку.       — Волнуешься, что ли? — Чимин поджимает губы и молчит, прожигая взглядом.       — Не вижу смысла отвечать на идиотские вопросы, — в итоге выдает он; но как бы усиленно не пытался звучать безэмоционально, все равно в глазах читается «да, я ждал тебя несколько часов, не находя себе места». И это вызывает ещё один смешок, на этот раз походящий на истерический.       — Зачем пришел? — через силу выдавливает слова Мин, — Если решил всё-таки жить в доме ровно настолько же твоём, как и моём, мог предупредить. На этот раз съехал бы я, — добивает он то ли себя, то ли мужа, а может сразу обоих. Ему показалось или родные глаза опасно заблестели влагой? И он ненавидит себя за это, сдерживая собственные подступающие слезы. Несколько минут рядом с ним уже слишком. Внутри все скручивается в тугой узел, не давая дышать, и одновременно все нутро просит подойти ближе, обнять крепко и снова никогда не отпускать.       — Я не знаю, — звучит совсем тихо, и Чимин прячет взгляд, непроизвольно опуская его на рисунок в руке. Внезапно чувств становится так много, эмоции все рвутся наружу, и он с трудом сдерживает всхлип, закусывая до боли губу. Но слезу, упавшую на бумагу, предотвратить не получилось.       Юнги молчит. Он, кажется, на грани истерики. Ему больно вдвойне, потому что чувствует не только свою боль, и совершенно теряется, не понимая, зачем они довели друг друга до такого. Он ведь весь мир положит к ногам Чимина, стоит только тому попросить! Сделает для него всё (!) — будь то его любимый чай, если он слишком уставший, или понравившаяся звезда с неба, снятая собственным руками. И он всегда знал, что его любят в ответ так же сильно и искренне.       Так когда что-то пошло между ними не так, что они убивают друг друга мнимой ненавистью? Куда поделись двое юношей, гадающих, держась за руки, существует ли жизнь на Марсе?

-flashback-

      — А вот и созвездие Дракона, смотри, Юнги! — радостно восклицает Чимин, хватая за руку старшего и указывая куда-то в ночное небо.       Они лежат на крыше пристройки, выложенной шифером, и занимаются любимым делом: мечтают о будущем и всяком, смотрят на звёзды, держась за руки, и целуются, чувствуя себя запредельно счастливыми.       — Мм, — как-то неуверенно тянет тот, — малыш, я ничего не вижу, куда смотреть-то? — признаётся он.       — В смысле не видишь! — цокает тот. — Большую Медведицу хоть видишь? — ему согласно кивают, — Вот, а теперь смотри чуть вверх от неё и левее. Если Медведица как ковш, то Дракон в какой-то степени тоже, просто ручка очень изогнута. Увидел? — в его голосе столько надежды, что даже если бы ответ был отрицательным, Мин бы вряд-ли осмелился его озвучить.       — Да, — он улыбается, кивая, и смотрит на небо.       Юнги обнимает Чимина крепче и целует в волосы, вызывая у того улыбку, наслаждаясь приятной тишиной.       — Как думаешь, — спустя пару минут нарушает её Мин, — могли бы все эти звёзды в прошлом быть людьми? — Чимин заинтересованно поднимает голову, смотря на задумчивого парня. — Что-то вроде их душ, перерождение, м?       — Без понятия, честно говоря, не задумывался, — откровенно отвечает Пак, снова укладываясь головой на чужое плечо. — А что?       — Просто подумал, что это куда лучше неизвестности — знать, что после смерти ты станешь одной из звёзд на небе. Звучит красиво. Или, может, мы перерождаемся где-нибудь на другой планете — на Марсе, к примеру? Вдруг там всё-таки есть тайная жизнь, — Юнги выглядит увлечённым, а Чимин внезапно улыбается.       — Где бы мы не оказались после смерти, я хочу быть с тобой. Если это будут звёзды, давай станем частью красивого созвездия. Если другая планета — мы должны обязательно встретиться и там. Пообещай, что так и будет.       Юнги замирает, слыша бешеный стук собственного сердца.       — Смотришь так далеко? Знаешь, те самые взрослые посмеялись бы, сказав, что вся наша любовь может пройти уже через пару лет.       — Знаю, — погрустнев, отвечает Пак. — Но я почему-то думаю, что у нас будет по-другому. Считай, шестое чувство, — Чимин моментально снова счастливо улыбается, и продолжает: — Мы уедем в Калифорнию, где найдём себя и станем успешными. Устроим свадьбу, купим вместе дом и обустроим его как захотим, ты купишь себе мотоцикл, как и мечтаешь, возможно, мы заведем собаку. А ещё у нас на территории дома должен быть бассейн, понял? В котором мы, конечно, будем больше целоваться, чем купаться, но лично меня все устраивает. И мы будем любить друг друга, ясно тебе? В жопу этих твоих взрослых, я верю, что то, что между нами — гораздо больше, чем просто подростковая влюбленность.       Юнги восхищённо смотрит в родные глаза и начинает счастливо хихикать.       — Я смотрю, ты уже всю нашу жизнь распланировал, — он целует чужой нос, не переставая подрагивать от смеха. — Мне нравится такой расклад.       — Ещё бы тебе не нравился, слышь! — Юнги начинает смеяться ещё больше, глядя на возмущённого парня.       — Обещаю, что мы сделаем для нашего плана все возможное. И то, что обязательно встретимся даже на Марсе. Обещаю: я найду тебя где бы мы не оказались. — Мин звучит даже неожиданно серьезно, а Чимин завороженно хлопает ресницами, после довольно улыбаясь.       — Тогда договорились, — шепчет Пак и утягивает Юнги в сладкий поцелуй.

-end of flashback-

Kosta – Satellite

Spiritbox – Constance

      У Юнги и Чимина все было хорошо. Не преувеличив, можно сказать просто замечательно. Они выбрались из маленького городка родного штата и без оглядки умотали в чарующий своими масштабами и возможностями Лос Анджелес, вкалывая сначала на учебе, а после на работе, чтобы жить так, как когда-то мечтали. Бессонные ночи, пролитые слёзы отчаяния и счастья, совместные ночи в хостеле, где единственное тепло находилось в друг друге — все пройдено вместе. Каждая деталь в их доме выбиралась совместно, постепенно, по возможности, шаг за шагом. Каждый миллиметр этих стен хранит в себе историю. Между ними всегда было взаимопонимание и уважение, забота и поддержка, нежность и любовь. Практически не было серьезных ссор, а те, которые были, быстро решались и больше к ним никто не возвращался, усваивая урок на причинах, что их вызывали.       Но спустя одиннадцать лет отношений, среди которых шесть в браке, что-то вдруг изменилось и никто не мог понять, что именно и почему. Начались ссоры, пусть и не слишком серьезные, но их увеличенное количество было уже тревожным звоночком, потому что причины были не веские, скорее более житейские и личностные. Наоборот, казалось, они должны были пройти эти недопонимание много лет назад, но почему-то выявились они именно сейчас. Внезапно появилось слишком много работы у одного и другого, которая вдруг начала казаться чужой, хотя раньше им всё очень даже нравилось, и чрезмерная загруженность также начала сказываться: по возвращении домой они не обсуждали пройденный день за чашкой чая или чего-нибудь покрепче, чтобы расслабиться как раньше, а сухо обменивались привычными жестами вроде лёгких поцелуев, ужинали чаще всего в тишине, и уходили рано спать, не всегда даже засыпая в объятиях друг друга, что для них сравни дикости. И это, с одной стороны, тоже можно было понять, но раньше усталость никогда не влияла на их отношения. Они обсуждали это, так как заметили изменения и они им не понравились, однако по итогу это мало что изменило, став причиной для ещё большего беспокойства.       Невольно они начали отдаляться друг от друга. Каждый это чувствовал и панически пытался остановить, однако какая-то тонкая, но ощутимо невидимая стена продолжала мешать. На этом же фоне ссор стало ещё больше, и заканчивались они уже на повышенных тонах, порой хлопнутой дверью и в обязательном порядке сном в разных комнатах. Настроение было отвратительным и состояние в целом потерянное, потому что никто и подумать не мог, что их уже совсем не подростковые отношения столкнуться с подобным. После каждый извинялся перед другим: на глазах Чимина выступали слезы от непонимания в какую дребедень катится их брак, Юнги чуть ли не волосы на себе рвал, погрязая в навязчиво-паршивом чувстве собственной беспомощности, хотя прекрасно понимал, что отношения с мужем только в их же собственных руках, которые сейчас казались связанными у обоих.       Оба отчаянно цеплялись друг за друга в попытке вернуть все на свои места, ибо по-другому просто не представлялось. Они были уверены, что это не просто привязанность на фоне многих лет — чувства кого-либо из них по отношению к другому оставались неизменными — но теперь что-то безликое отравляло их, заставляя выедать сердце. Эта борьба выбивала все силы и в итоге было принято, наверное, разумное решение взять перерыв. По мнению Юнги, правильнее всего было бы уехать куда-нибудь и одному, и другому, чтобы покинуть дом вдвоем. Но почему-то собрал вещи именно Чимин, привел Юнги какие-то глупые причины почему ему стоит остаться здесь, и уехал домой к сестре, которой как раз нужна была помощь со вторым ребенком, пока её муж в отъезде. Чимин не эгоист и уж тем более никогда не поступал подобно данному типу людей в отношениях с Юнги, как и Мин. Но это было самое эгоистичное решение во всей его жизни, ведь наверняка Пак знал, какого будет оставаться в их стенах одному, а Юнги и не попытался возразить. Он растерялся. Пытался понять, почему Чимин так поступил, но так и не смог, в воспоминаниях и душевных терзаниях продолжая увядать с каждым днём всё больше.       Он начал больше пить. Перевоплощение в алкоголика в планы не входило, но он предпочитал находится хоть под каким-нибудь градусом, ибо на совсем трезвую голову было совершенно невыносимо. Пачка сигарет, которую он с Чимином мог разделить на месяц, выкуривая по одной лёжа в обнимку на кровати после секса, начало хватать на пару дней. Вот за это было обидно особенно, потому что подсесть на эту бессмысленную дрянь ему никогда не хотелось. Но что уж поделать, они давали мнимое временное расслабление. Сон также стал проблемой: Мин либо не мог уснуть, либо спал крайне тревожно, мучаясь от кошмаров. Оставалось только лежать, смотря в потолок, беззвучно ронять слезы, порой даже не замечая этого, и потирать запястье, где были выгравированы чужие инициалы. У них ведь парные татуировки.       Дни шли мучительно долго, каждый последующий был таким же, как и предыдущий, ведь Юнги вдобавок ко всему додумался взять отпуск, понимая, что работать все равно не сможет.       Он ждал звонка. Ему хотелось услышать родной голос. Мин позвонил на следующий же день, как они временно разъехались, но Чимин сказал, что им нужно также временно не разговаривать для лучшего эффекта. Юнги ни черта не понимал — как это должно помочь? — но всё-таки согласился, подумав, а вдруг и правда.       Ничего подобного.       Ему было ещё более отвратительно, а главное — он не мог узнать, как дела у Чимина. Хотя был уверен, что тот явно не веселится. Он чувствовал это и потому хотелось кричать от боли и беспомощности на весь мир.       Их хватило на пять дней, которые показались вечностью. На шестой Чимин не позвонил, а приехал поговорить. Юнги не отпускал его из своих рук, будто в бреду покрывая поцелуями все любимое лицо и шею, шепча, как сильно любит, пока Чимин всхлипывал от переполняющих чувств, крепко вцепившись в футболку Юнги. Говорили они мало, поделившись только своими негативными эмоциями за пять дней порознь, в остальное же время сидели в тишине и в слезах, прижимаясь к друг другу как можно ближе. Чимин, само собой разумеется, потом уехал, ведь они ещё не разобрались в себе. Юнги физически сложно было его отпустить, прекрасно видя, что Пак сам не горит желанием уходить.       Через три дня Чимин снова приехал. Как и в прошлый раз, они не отлипали друг от друга, но на этот раз словам уделили больше внимания. Чимин предложил поговорить о том, что именно каждого из них не устраивает в их отношениях, чтобы поработать над этим. Он немного подготовился перед встречей, а вот Юнги пришлось очень сильно напрягать голову, чтобы хоть что-то из себя выдавить, ведь, как Чимин и сам понял, чего-то весомого им нечего сказать на эту тему. Данный разговор заставил задуматься ещё больше о том, а что тогда не так? В растерянности они едва ли не синхронно потянулись к друг другу за чувственным поцелуем, надеясь найти в нем дорогу в лучшее, а дальше все происходило как в тумане: они оказались в их спальне, куда Юнги боялся эти дни заходить один, предпочитая спать в другой комнате, и откровенно-нежными прикосновениями сказали друг другу больше, чем словами, заснув впервые за долгое время в объятиях. Но, наконец выспавшись без кошмаров, на утро Юнги проснулся один, и это разбило его ещё больше. Реальность хлестнула по лицу со всей силы, а от прошедшей ночи бросило в дрожь, предвещающую возможной срыв, потому что фантомно Юнги все ещё ощущал каждое аккуратное движение кожи к коже, каждое прикосновение губ, а в ушах далёким шёпотом отдавался каждый вздох и признание.       Они по-прежнему не созваниваются, вместо этого видясь через каждые два дня, пытаясь обсуждать что-то новое, что ни к чему не приводит. Чаще всего оба только роняют слезы в тишине, порой после исцеляя души в спальне просто даже тем, что засыпают в объятиях, но Чимин никогда не остаётся. Юнги спрашивает почему, но ему отвечают, что не могут. Просыпаясь без ощущения чужого присутствия под боком, он уже все понимает, но с глупой надеждой все равно тянется рукой на вторую половину кровати, боясь открывать глаза, в поиске родного тепла. Но, что и следует доказать, кровать пустует, выставляя ночные события едва ли не лихорадочным сном.       Спустя почти три недели их «перерыва» Чимин пропадает на три дня, вместо двух, по телефону сообщив, что приедет позже. И было в его голосе что-то такое, что насторожило Юнги и вызвало непонятную тревогу.       Как оказалось, не зря.       Вернувшись домой, Чимин выглядел каким-то отстранённым. Юнги заметил это с первого взгляда на мужа, но на его вопросы все ли в порядке, в ответ получил лишь невнятное мычание.       Тогда Пак сказал, что, очевидно, их отношения просто изжили себя. Может, они и любят друг друга, но у них не получается быть вместе. Значит нужно попробовать прекратить эти мучения. Он не говорил ничего о разводе, но прямо намекал, что, возможно, нужно попробовать поставить точку.       — Юнги, я... Послушай, я сейчас мало что понимаю, как и ты, но... Думаю, может, наше время и правда подошло к концу, — говоря всё это, Чимин старается избегать зрительного контакта с Юнги, что очень злит второго, потому что он своим ушам не верит, с каждым последующим словом его сердце всё больше сжимается, будто на грани остановки, а ему ещё и в глаза не смотрят при этом. — Я по-прежнему люблю тебя, не пойми неправильно, — продолжает Пак, голос его дрожит, но Юнги и так ни черта не понимает, — Но, быть может, вместе продолжать у нас не получится и… — его голос надрывается, а руки начинают мелко подрагивать, и Юнги понимает, что не сиди он сам сейчас на диване, его ноги подкосились бы, — возможно, нам стоит попробовать забыть друг друга. — у Юнги в этот момент что-то щёлкает. — Я прекрасно понимаю, что это невозможно, но...       — Забыть? — взрывается Юнги, резко вставая с дивана, не давая договорить, а за ним следом и Чимин. С каждым услышанным словом ему становилось трудно дышать, слезы собирались в глазах, в груди все горело адским пламенем, а в голове стоял шум. — Что сделать, Чимин? Ты слышишь, что ты несёшь вообще?! — Чимин вздрагивает от внезапно повышенного тона и замирает, глядя большими глазами, из которых всё-таки срываются до этого удерживаемые слезы.       — Н-нет, стой, я не совсем правильно выразился... — но Юнги, наверное, впервые не слышит его, потому что именно эти, если верить Чимину, не обдуманные слова задевают его настолько сильно, эхом отдавая в сознании, насколько он и сам не мог подумать. Чимин пробует взять чужую ладонь в свою, но Юнги немедленно её вырывает, отходя на два шага. И, видя этот жест, сердце его начинает щемить адской болью. Слёз он больше не замечает.       — Нет, что ты сказал, то это и значило! — Чимин опускает взгляд, признавая, что он действительно потерял нить того, что собирался сказать, ведь и сам потерянный до невозможности, и реакция Юнги ему понятна. — Смотри мне в глаза, Чимин, мать твою! Смотри, что ты со мной делаешь! — Мин чувствует себя будто в бреду. Он впервые по-настоящему кричит на своего любимого человека, о чем потом все равно будет жалеть, и он плачет: обжигающие слезы текут непрекращающимся ручьем по щекам, но ему плевать. Чимин поднимает такое же мокрое от слез лицо, дрожа всем телом — не от страха, даже сейчас он знает, что ему никогда не причинят физическую боль, он дрожит от гораздо более сильной — моральной.       — Чимин, ты — мои подростковые года, полностью моя юность, ты, блять, вся моя грёбанная жизнь, слышишь?! И ты так просто разбрасываешься такими словами? Всё, что я сделал в осознанном возрасте — этого всего не было бы без тебя, потому что ты всегда был тем, кто вдохновлял меня двигаться вперед, работать над собой, чтобы стать лучшей версией себя. Ты — мое самое важное в жизни, — душераздирающее отчаяние в родном голосе заставляет Пака осесть на пол. Юнги внезапно затихает, говоря последние слова почти совсем спокойно: — Но самое главное, я ведь точно знаю, что это совершенно взаимно, так почему ты сейчас говоришь мне все эти вещи? Что изменилось?       Чимин рыдает навзрыд. Он не способен что-либо сказать. Но даже если и мог бы — молчал. Потому что не знает ответа. И Юнги это понимает. Вся злость, затмевавшая разум, исчерпывает себя и он чувствует новую сбивающую с ног волну боли. Мин смотрит на сжавшегося в рыданиях мужа, и по ощущениям земля буквально уходит из-под ног. Так не должно быть. Это неправильно. Юнги ненавидит их двоих в этот момент так сильно.       Как они смеют поступать так друг с другом?       — Чиминни... — он в мгновение оказывается рядом, опускается на пол и тянет руки к Паку. — Милый, посмотри на меня, — в этот раз это звучит до невозможного печально. Но Чимин лишь машет отрицательно головой, бормочет что-то невнятное, и Юнги становится страшно за него.       — Н-нет, Юнги, я... — у него едва получается говорить между всхлипами, — п-прости меня, я-я пойду, — Мин непонимающе качает головой, — нам нужно побыть н-наедине, — он предпринимает попытки подняться.       — Нет, нет, Чимин, куда тебе в таком состоянии? Прошу, останься.       — Не нужно, я попросил ждать такси на улице сколько понадобится, — он все-таки встает, двигаясь в сторону выхода.       — Давай просто отменим его, пожалуйста, — он умоляет, потому что боится, что если тот уйдет — это конец.       — Н-нет, Юнги, пожалуйста, — Чимин смотрит ему в глаза, безмолвно также умоляя не останавливать его и не искать, пока он не попросит. Глаза Юнги вновь застилает пелена слез, он замирает на месте, чувствуя, как его мир и правда разрушается.       — Я тебя люблю, Юнги. Так было и останется, — говорит он напоследок, смотря так проникновенно. И уходит. А Мин падает на колени, заглушая свой крик ладонью.                                             ***       С этой их встречи прошло две недели, выдержать которые Юнги и сам не ожидал. Несколько раз он порывался наплевать на всё и поехать к сестре Чимина, где, предположительно, должен был быть и он сам. Но в последний момент останавливал себя, вспоминая просящий взгляд Чимина. Они также не созванивались.       Юнги не знал, чего ожидать дальше и не понимал, что значит то, как они расстались. Эти две недели он только и делал, что думал об их отношениях. Он точно понял, что они два идиота, которые, в общем-то, люди уже взрослые, но в попытке поступить зрело, повели себя совсем наоборот. Мин также убедился, что любит Чимина столь же сильно, как и одиннадцать лет назад, но за всё время чувства эти пустили свои корни не только в сердце — они в каждой частичке его тела. И любовь Юнги это не просто сильные чувства, а целый стиль жизни, если так можно сказать, и отказываться от него он не хочет не потому, что любит стабильность и боится изменений, а потому, что видит в этом свою жизнь и весь её смысл. Безусловно, у каждого из них есть друзья, с которыми они могут проводить время вместе и по отдельности, какие-то свои хобби, одним словом — жизнь порознь. Но после каждой такой дружеской посиделки, рабочего дня, прогулки по любимым местам в одиночестве и так далее по списку, каждый из них возвращается домой, где встречается взглядом с любимым человеком и, видя свое отражение на дне чужих зрачков, понимает, что ничего бы из того, что они делают в личное время, не имело бы смысла, не будь в конце дня рядом этих глаз.       Когда слишком сильные эмоции отступали, у него появлялась возможность взглянуть на ситуацию объективнее, чем до этого. В эти счастливые мгновения более ясного разума он старался проанализировать их поведение еще до всего этого ритуала со временным переездом Чимина, почитать об этом немного в интернете, пока есть силы, который, если, конечно, верить всем тем психологам, подтвердили его догадки о том, что, скорее всего, им на головы давил приближающийся кризис среднего возраста. Так это или нет — он держал эту мысль в уме, но не зацикливался слишком сильно на ней, потому что сердце и душа болели у него двадцать четыре часа в сутки не из-за возраста.       Он не знал, на чем они закончили тогда, но чего-то всё-таки ждал. Наверное, хоть малейший зеленый свет со стороны Чимина, чтобы он понял, что можно делать шаг навстречу (пусть в этот раз насколько желал встречи с ним, настолько и боялся.) И в этот момент тот сидит перед ним в кресле, опустив взгляд на злополучный рисунок, и выглядит таким разбитым, насколько Мин, по себе зная, мог представить, но боялся. Он правда хочет ударить себя за то, что всё-таки не сдержал свою обиду и сказал эту глупость с переездом.

Mac Miller – Circles

      Неуверенно Мин подходит к Чимину, садится рядом на пол у его ног и аккуратно забирает из прохладных пальцев рисунок, откладывая тот в сторону, чтобы в следующее мгновение взять ладони Пака в свои, кои даже в моменты, когда Юнги нервничает, чудом остаются по-прежнему почти горячими, отдавая ему всё свое тепло. Чимин замирает, как-то даже неверяще глядя на этот жест. Потому что Юнги так всегда делает во всех волнительных для супруга (да и не только) ситуациях, выражая немую поддержку, начиная от объявления результатов голосования, в котором участвует его любимая группа, заканчивая их свадьбой.       Этот жест настолько им родной.       — Чимин, прости меня, пожалуйста, — Мин пытается заглянуть в глаза первого, который, услышав извинение, внезапно поднимает голову, судорожно пытаясь вытереть влажные щеки предплечьем, чтобы не разрывать их скрепленных рук, и смотрит в глаза Юнги так преданно и столь сожалеюще.       — Нет, — он в каком-то отрицании машет головой, от чего Мин успевает даже испугаться, и опускается на пол возле второго, крепче вцепляясь в его ладони. — Нет, Юнги, это я должен извиниться. Я хочу попросить у тебя прощение за те слова, я... — Пак тяжело вздыхает, изо всех сил стараясь смотреть прямо в любимые глаза, которые дарят ему сейчас всё свое внимание. — Кому-то со стороны они могли бы показаться чем-то не столь серьезным, но я знаю, как сильно те задели тебя, я, блять, такой идиот, боже. Я правда и сейчас не очень понимаю, что всё-таки хотел тогда сказать в итоге, но точно не это, что уже в любом случае не важно, потому что я не могу без тебя, я не хочу без тебя. — По щеке Чимина почему-то снова катится слеза, которую Юнги хочется стереть, но ладони его держат слишком отчаянно. — Я люблю тебя так пиздецки сильно, что эти три слова кажутся пустым звуком в сравнении с тем, что я чувствую. Однако по-другому я не знаю как сказать: все слова кажутся недостаточно яркими, чтобы выразить всё. Я не знаю, что будет дальше, но про... — в этот раз ему не дают договорить.       — Милый, прекрати извиняться, — его голос звучит уверенно. — Мы оба в чем-то виноваты, но хорошо, что мы это понимаем. И мне очень жаль, что я накричал на тебя, прости, что эмоции взяли верх надо мной. Я люблю тебя. Чимин, я люблю тебя больше, чем кого-либо, и ты прав, что этих слов недостаточно, чтобы описать все мои чувства. За это время я убедился в этом ещё больше. — Юнги поглаживает большими пальцами костяшки на руках Чимина, прежде чем переместить их на талию, утягивая в крепкие объятия. Тот льнёт к нему, как с спасательному кругу, который не даст уйти на дно, и впервые за всю их встречу спокойно выдыхает. Руки крепко обвивает вокруг шеи, носом уткнувшись в ключицы, и прикрывает глаза, растворяясь в этом самом приятном ощущении родного тепла. Юнги гладит его по спине, едва касаясь, носом проходится по шее, вдыхая его любимый запах, по которому за две недели успел соскучиться слишком сильно.       Никто не хочет отрываться от другого на протяжении... вечности. Но спустя некоторые минуты Юнги все же немного отстраняется, только чтобы приблизиться к чужому лицу и оставить невесомый поцелуй на щеке. Жест до невозможности невинный, но Чимин прикрывает глаза от чувств, внезапно нахлынувших на него через одно касание губ, а за ним и Юнги. С закрытыми глазами, движимый одной эмоциональной связью, он дальше ссеит поцелуи на щеках, скулах, оставляет по одному на переносице и правом уголке губ, и, посомневавшись пару секунд, следом прикасается своими губами к искусанным от волнения, но по-прежнему мягким напротив.       Чимин перемещает свои ладони на шею Юнги, большими пальцами нежно ведя по линии челюсти раз за разом, пока с головой погружается в океан чувств, выразить которые оба пытаются через каждое движение губ, каждым прикосновением пальцев по коже. У Пака по спине проходятся приятные мурашки, когда его целуют неожиданно глубоко, но после тот отстраняется, лишь внимательно смотря глаза в глаза. Теперь мурашки настигают Юнги, потому что на дне этих глаз он видит всю свою Вселенную.       Они не думают о том, что можно бы пересесть на диван, а по-прежнему сидя на полу, просто меняют позу, опираясь теперь спинами на боковую сторону кресла, пока Юнги расположил свою голову где-то на плече Чимина, обнимая второго обеими руками, а Пак поглаживал его по волосам. Оба молчат. Тишину им нарушать не хочется. Они знают, что надо, и обязательно это сделают, но немного позже, когда насладятся присутствием друг друга.       Из панорамных окон можно наблюдать, как небо окрашивается в пастельные цвета от скрывающегося за горизонтом Солнца. Приятный ветер проникает в комнату через открытую стеклянную дверь, ведущую на веранду. В мыслях у Юнги пустота. Он так устал за эти две недели, что напрягать голову, снова думая о завтра, совершенно не хочется. Он вкушает каждую миллисекунду их душевной единости и больше ему ничего не надо. Однако у Чимина, несмотря на всё, в голове рой всевозможных мыслей. Ему больше всего на свете хочется сейчас не думать ни о чем, но он понимает, что игнорирование проблемы ничего не решает.       — Юнги, — тихо начинает Пак, в итоге положив свою голову на голову мужа.       — Я тебя слушаю, — Мин настораживается, но слова звучат его нежно.       — Ты ведь понимаешь, что нам нужно, наконец, к чему-то прийти, — Юнги тяжело вздыхает на это, зарываясь носом в чужие ключицы, ничего не говоря. И этим он отвечает, что, безусловно, всё он понимает, но можно ему просто вот так быть рядом?       — Давай сходим к семейному психологу, — выдает Чимин после молчания.       В этот раз Юнги всё-таки отрывается от него, смотря в ответ с приподнятой бровью.       — Ты серьезно? — усмехается он, но, не замечая и тени сомнения в лице напротив, становится серьёзным.       — Я, конечно, тоже весьма скептически относился к этому, но, — он поджимает губы, на секунду замолкая, и не отводит глаз с Юнги, — за эти две недели я все же пришел к тому, что нам обязательно нужно попробовать, потому что потерять нас я боюсь больше, чем чего-либо ещё, но справляться самим у нас не слишком получается. — Нехотя, закусив губу, но Юнги кивает. — Однако мы со всем справимся, потому что мы готовы бороться за наши отношения даже после того, как предыдущие попытки привели к чему-то запутанному! — Мин слышит в этих словах ту немного детскую бесконечную веру и в то же время уверенность в будущем, что словно возвращает его на одиннадцать лет назад, когда младший рассказал ему их «план» на жизнь. Он видит тень улыбки на родном лице и его это так сильно вдохновляет. Он чувствует внезапно пробудившиеся бабочки в животе, трепещущие своими крыльями так обнадеживающе, и готов поспорить, что на мгновение и впрямь вернулся в тело восемнадцатилетнего себя.       — Ты прав, — Юнги дарит мужу теплую улыбку, от которой тот на глазах оживает чуть больше. — Давай сделаем это ради нас.       — Если честно, я успел найти одного, если верить словам друзей и незнакомцев, хорошего специалиста. Но мне нужно было в первую очередь поговорить с тобой, поэтому мы можем записаться когда ты будешь готов.       Юнги берёт ладонь Чимина в свою, переплетая пальцы.       — Давай. Чем раньше, тем лучше. — Пак в ответ улыбается, воодушевленно кивая.       На какое-то время они вновь затихают, утопая в объятиях друг друга. После этого разговора дышится ещё легче. Однако спустя некоторое время до слуха Чимина доносится тихий всхлип со стороны Юнги, который вновь уткнулся лицом ему в шею.       — Юнни, что такое? — взволнованно спрашивает он, вынуждая мужа показать лицо, которое сразу же аккуратно обхватывает ладонями, пальцами стирая одинокие слезинки, стекающие по щекам. Глаза Юнги блестят чем-то на первый взгляд не совсем ясным.       — Я просто вспомнил дословно то, что ты сказал тогда на крыше, — Чимин, кажется, начинает понимать, к чему ведут и чувствует, как собственные слезы подступают. На этот раз не от боли и не из-за печали... Это что-то гораздо глубже, эмоциональнее. — Посмотри на нашу жизнь, посмотри на дом. Мы сделали это все вместе, всё, что мы хотели, мы получили. Кто бы мог подумать, да? — он усмехается.       — Я мог, — первая слеза всё-таки скатывается по щеке, Чимин приближается к лицу Юнги, прикасаясь своим лбом к чужому. — Моё шестое чувство не подвело, я любил тебя подростком, люблю тебя в приближающиеся тридцать и буду любить противным дедом. — Он улыбается, и Юнги зеркалит его действия, игнорируя их слезы, ведь чувствует так много.       — Но один пункт мы пока так и не выполнили. Помнишь какой?       — Собака, — звучит без замедлений.       — Да. Ты позже говорил о лабрадоре. Белом таком, как видел в сериале, если совсем дословно, — Мин оставляет ещё один поцелуй в уголке губ.       — Боже, да тебе ведь и впрямь нельзя переходить дорогу — запомнишь поминутно кто и где облажался, — Чимин негромко смеётся в самые губы, а Юнги кажется, что он слышит пение ангелов, этот невероятный звук хочется сцеловать с мягких губ.       — Так что скажешь?       — Мы определённо обзаведёмся им в скором времени, — все ещё улыбается Пак. — Мы обязаны стать хорошими родителями и подарить нашему ребенку отличное будущее! — теперь смеётся Юнги.       — Поверить не могу, что наше настроение поменялось так быстро, — говорит он, и Чимин тихо соглашается, после сокращая минимальное расстояние между ними. Юнги в эту же секунду отвечает на поцелуй, по-прежнему слабо улыбаясь. Мин обвивает свои руки вокруг талии, прижимая ближе, а Чимин зарывается пальцами в тёмные волосы, небольшими ногтями проходясь по загривку. И это ощущается так хорошо и правильно, словно новое начало.       Оторвавшись от губ, Мин нежными поцелуями опускается на шею, ключицы, не в силах определиться, чему уделить больше внимания. Чимин расслабленно откидывается головой на кресло, прикрывая глаза и ладонью в волосах притягивая Юнги ещё ближе. Старший сжимает в объятиях сильнее, но по-прежнему столь бережно, боясь, что тот снова может уйти. Он так больше не выдержит. Руками забирается под черную футболку, невесомо водя пальцами по животу, талии, спине, совершенно не представляя возможным остановиться. Чимин в его руках окончательно расслабляется, с головой погружаясь в приятно накаляющуюся атмосферу.       Юнги немного оттягивает чужой воротник, открывая себя ещё немного больше доступа, и вдруг начинает что-то невнятно бормотать в самую кожу между влажными поцелуями.       — Пожалуйста... — всё, что удаётся Паку разобрать.       — Юнги? — шепчет он вопросительно немного сбившимся дыханием.       Мин в ответ добирается поцелуями до уха, и в этот раз тихо, но разборчиво, звучит:       — Драгоценный мой, пожалуйста, останься дома... — сердце Чимина разбивается на мелкие осколки в этот момент — столь сильное внезапное отчаяние и мольба в этом голосе. — Не уходи, прошу... Ни сейчас, ни на утро, никогда. Не убивай меня снова. — Пак чувствует, как, судя по всему, слеза катится по его шее. — Если мы пришли к тому, что будем бороться, так давай же не будем мучать друг друга. Я люблю тебя больше, чем когда-либо смогу это выразить.       — Юнги, — его голос дрожит, — посмотри на меня, пожалуйста.       Посомневавшись пару секунд, Мин поднимает глаза на супруга, и этот столь переданный взгляд выбивает из него весь воздух.       — Я останусь, — глаза в глаза, — Юнги, малыш, я обещаю, что никуда не уйду. Я люблю тебя, только тебя и я хочу быть с тобой, ты ведь знаешь.       — Знаю. Прости, что тебе приходится повторять это.       Вместо слов Чимин лишь утягивает его в глубокий поцелуй, не давая и слова вставить. Мин обнимает его с новой силой, тянет к себе так, чтобы ни миллиметра между ними, встречается своим языком с чужим так желанно, и абсолютно весь окружающий мир для него сейчас совершенно не имеет значения. Никогда не имеет, пока он рядом с ним.       Чимин отрывается от губ, приподнимается на колени, чтобы руки полностью оплести вокруг шеи Юнги. Грудью прижимается к чужой, целует все лицо и, прикасаясь горячими губами к мочке уха, с придыханием нежно шепчет:       — Пойдем в спальню. Я хочу, чтобы ты показал, как сильно любишь меня. — Мин сразу же поднимается, в кольце рук притягивая за собой Чимина, после сразу же впиваясь новым поцелуем. Чимин улыбается, пока они вслепую плетутся в их комнату и точно знает, что это лишь ещё одна глава их жизни, грядущая в себе перемены в лучшую сторону, но никак не последняя.       Детский рисунок остаётся лежать на столе, купить новую рамку которому Мин уже сделал мысленную пометку.

Без тебя бы я умер, а я не хочу умирать

Ни сегодня, ни завтра, ни этой ночью, я не хочу умирать

Я нуждаюсь в тебе больше, чем в жизни.

💌💌💌