Ненависть тоже эмоция

Саша просыпается ночью от кошмара, резко садясь на кровати, не понимая где она и что случилось. Дыхание сбитое, слёзы затекли даже в уши, размазались по щекам, скопились маленькой лужицей над ключицами — видимо она начала плакать ещё во сне. Отчаянно хочется сбросить одеяло, вскочить, убежать, потому что страшнобольнострашнобольнострашно. Сердце колотится, попытки сделать вдох заканчиваются судорожным глотанием воздуха. Какие-то картинки мелькают перед глазами, сливаясь в одно большое пятно, заставляя пальцы трястись, от собственных вздохов-хрипов становится ещё страшнее. — Шшш, тихо, всё хорошо. Я рядом. — девичьи руки, утягивают назад, вниз, прижимают к себе, удерживая крепко несмотря на хрупкость запястий. Саша не успев толком проснуться, думает о том, что, вероятно, снова уже провалилась в сон. — Ты в безопасности. Всё в порядке, я с тобой. Резко делается легче. Тепло. Хорошо. Правильно. И другие руки обнимают со спины по-особенному с любовью. Как нужно. Саша устраивается удобней, берёт чужую ладонь в свою и засыпает через считанные секунды, правда ощущая себя в безопасности, дыша размереннее. Сквозь сон не чувствуется поцелуй в затылок. И как прижимаются ближе — тоже.

***

Аня просыпается утром первой, от того, что хлопает входная дверь и через несколько секунд раздаётся звук проворачиваемого ключа. Она смотрит на часы, стоящие на тумбочке, ярким неоном горят цифры 8:44. А потом Аня вспоминает, что в её кровати есть кое-кто ещё. Кое-кто ещё, крепко прижимающийся и очень-очень тёплый. Перед тем как лечь спать Трусова заплела косу на ночь, чтобы не мешалась, но сейчас большинство передних прядок вылезли и разметались по подушке и лицу яркими красно-рыжими всполохами. Аня заправляет одну за ухо, легонько ведёт дрожащими пальцами по щеке. Трусова, очевидно всё ещё спящая, реагирует на касание, тянется за ним и что-то говорит сквозь сон. Красивая. И такая маленькая совсем пока спит. Беззащитная даже. — Эй, Трусишка, — Аня ведёт длинной прядкой, выбившейся из чёлки, по лицу, наблюдая как Саша смешно морщит нос, — пора вставать. — Угу, я почти всё уже. — Что ты всё? — Аня лежит на боку, подпирая голову рукой. Её волосы спутанные, переплетённые, как будто специально взъерошенные, развалились по плечам, спине и подушке, от чего пробирает зависть к Трусовой, которая даже с очевидно полетевшей к ебеням причёской выглядит не как чертила из табакерки, а юная натурщица с которой прямо сейчас пишут картину. — Ну всё почти. — Трусова бубнит ещё что-то и отворачивается, утыкаясь в одеяло лицом. — Вставать будешь? — Летать не умею. — Чего? — смеётся Щербакова, — надо было на диктофон записывать, но кто ж знал. Ладно, я пока в душ, а ты досыпай, минут тридцать есть ещё. Аня подавляет в себе не понятно откуда взявшееся желание коснуться губами щеки и встаёт, чтобы выйти из комнаты. Холодная вода никак не помогает смыть это желание до конца. Мысли путаются сильнее, а по телу бегут недовольные мурашки, так что приходится переключить на более горячую. Аня не любит тёплый душ, отдавая предпочтение прохладному, бодрящему, который собирает ненужные мысли в пучок и выкидывает, а выдаёт чёткий порядок, выдвигая на передний фон рациональность и планирование. От тёплого её всегда клонит в сон и появляется ощущение незащищённости, а это вызывает отвращение. Аня готова отдать голову на отсечение, что Трусова моется в кипятке. Возможно поэтому у неё две ноги левые, а руки частенько дрожат — пережарила мозги и координация и последние нервы потерялись, расплавленные под горячими струями. Но сейчас горит как будто бы только Аня. Рой мыслей, от которых сжимаются виски и хочется упасть на колени, глотнуть сразу четыре таблетки обезбола, разрыдаться и обнять себя. С ней что-то происходит. Что-то из-за чего Трусова, которая раньше бесила одним лишь своим присутствием, зелёными своими глазищами, наглым характером…нет ну блять, нахуй думать в таком ключе. Трусова раздражает. Всё. Вся истина, вся правда, больше знать не надо. Потому что Трусовой нравится этот придурок из одиннадцатого класса, который совершенно её не заслуживает, потому что таких фантастических кретинов надо поискать, а Трусова… Трусовой нужен другой. Другая. Проскакивает в голове и теряется в стуке в дверь. Аня дёргается и почти сносит плечом навесную полку с гелями. — Щербакова, хватит топиться, мне нужно умыться! И помыться в идеале тоже! — Только попробуй зайти и топить будут тебя, — кричит Аня в ответ, потирая ушибленное плечо. Вытирая голову полотенцем, недовольно шепчет, — идиотка. Кто большая идиотка: она сама или Трусова, Аня старается не думать. Надо бы приготовить завтрак. Женя когда-то говорила, что готовка помогает разобраться с бардаком в голове. Правда кажется, что сегодня придётся готовить приблизительно до часов двенадцати ночи, чтобы разобрать это бесконечное, непонятно откуда вывалившееся мракобесие из хаотичных мыслей, перебивающих друг друга.

***

Раз. Два. Три. Аня разрезает помидор под звуки льющейся воды. Где-то пробегает мракобесная мыслишка о том, что зеркало наверняка запотело, а пар застрял под потолком, не имея возможности выйти. Стоит ли попросить Женю предъявить Трусовой за коммуналку? Тратит им тут воду вторые сутки. Раз. Два. Три. К помидорам присоединяются шампиньоны. Что ещё она может не знать про свою партнёршу по проекту? Что ещё откроется? У Трусовой в контактной книжке неожиданно найдутся номера телефонов и адреса всех аниных родственников? Почему Женя не говорила, что они знакомы? Раз. Два. Три. Сыр трётся под звуки льющейся воды и чужое мурлыканье, напевающее что-то знакомое. Обычно резкий грубый голос оказывается так нежно умеет тянуть ноты, растягивая гласные. Интересно, а как она тянет гласные когда стонет? Раз. Аня вскрикивает. Кусок сыра предательски заканчивается и пальцы со всей дури проезжаются по тёрке. Два. Аня точно помнит, что перекись находится на второй полке слева в шкафчике над стиральной машинкой. Три. Судорожно открывая дверь в ванную, остаётся надеяться, что Трусова не закричит. — Не обращай внимания, мне нужна перекись. — глаза зажмурены, искать приходиться наощупь. Благо, в этой квартире всё изучено уже до мелочей и наткнуться на знакомый пластик не составляет и труда. — Всё в порядке? — неожиданно взволнованный голос беспокоит чуть ли не сильнее последней подуманной идиотской мысли из-за которой как раз не всё в порядке. Перекись жжёт, что помогает хоть чуть-чуть прийти в себя. Пластыри отыскиваются на нижней полке в органайзере вместе с ватными палочками, дисками и бинтами. — Угу. Три секунды и я почти ухожу. — Аня почти видит как Саша пожимает плечами, пока пытается расслоить дебильный пластырь, который всё никак не собирается поддаваться. Трусова снова начинает напевать себе под нос. В мотиве узнаётся что-то из Виагры. — Что за песня? — Есть шизам и гугл. — задорно раздаётся из-за шторки и Щербакова от возмущения распахивает глаза. Мысль о лёгкой приятной пакости вспыхивает мгновенно. Не давая себе времени передумать она делает шаг, просовывает руку, выкручивая горячую воду в ноль. Выбегая под крики Трусовой, резко оказавшейся под ледяным душем, Аня старается отдышаться, громко смеясь и убеждая себя, что очертания чужой фигуры, замеченные через полупрозрачную шторку, нисколько не беспокоят, а сбитое дыхание это потому что смешно, да. Не по тому что у Саши Трусовой оказываются накаченные бёдра, а грудь неожиданно красивой — небольшой, округлой, до которой хочется дотронуться губами. Видимо это пиздец.