Звёзды на коже

      «Безмятежный» — не первое слово, которое Шэнь Цинцю использует, чтобы описать Лю Цингэ. Даже не второе. И не третье. На самом деле, мужчина мысленно составил целый список эпитетов, посвящённых его мужу: «красивый», «сильный», «непревзойдённый» (уж точно непревзойдённее таинственного огурца из никнейма Юаня на литературном сайте). И всё же… безмятежный?.. Едва ли.       Лю Цингэ ведь воин, что в любой момент готов повергнуть врага, выскочившего на него из подлой засады.       И всё же именно в этот Гуаньинь благословлённый миг ни одно другое слово не смогло бы описать его как можно более точно.       Тусклый огонёк свечи, которую Шэнь Цинцю зажёг для того, чтобы почитать, колыхался, выплясывая в причудливом танце с лёгким ветерком, отчего бросал блики на идеальное лицо Лю Цингэ. Отблески пламени очертили контур его высоких скул, легли на кожу неглубокими тенями и золотистыми прожилками, точно узором звёздного неба. Так Лю Цингэ выглядит совершенно непохожим на тот возвышенный образ Бога Войны, чьи руки по локоть увязли в крови мёртвых врагов. Наоборот, даже Ченлуань, его верный клинок, отдыхает вместе с ним: тяжёлый гул от исходящих от него эманаций ци стих, превратившись практически в ласковые поглаживания заместо привычной ментальной атаки.       Подобная картина вызывает улыбку на лице Шэнь Цинцю: Лю Цингэ в своей спокойной невинности выглядит донельзя поэтично, что разнится с тем образом, который виден всем при свете дня; повелителю вершины Цинцзин хочется думать, что эта сторона его любимого супруга доступна лишь ему одному.       Заклинатель проводит рукой по волосам, спускаясь к шее мужа, отчего тот забормотал во сне.       Уложив голову на грудь супруга, Лю Цингэ уткнулся носом в его ключицы, щекоча те своим дыханием. Он напоминает Шэнь Цинцю дремлющего кота, с этими смягчившимися чертами лица и сонным сопением, которое не отличишь от мурлыканья. Мужчина двинулся во сне, запуская ладонь под край внутренней рубахи супруга и касаясь горячей кожи.       Это приводит повелителя Вершины Искусств в восторг.       Шэнь Цинцю трудно сдержать свою нежность, поэтому он аккуратно обнимает Лю Цингэ за талию. Движение едва не разбудило лорда вершины Байчжань, но властитель Цинцзин быстро смекнул, что надо делать, переместив руки на его напрягшиеся плечи и втерев в кожу узоры собственных прикосновений.       — Извини, Цингэ, — воркует Шэнь Цинцю, будто разговаривает с ребёнком, и Бог Войны успокаивается.       Шэню же остаётся лишь тонуть в собственных чувствах, которые обернули его сердце в плотный кокон. Он теряется там, среди россыпи веснушек, разбросанных по медовой шее Лю Цингэ, в песне сладкой крови, что обжигает через кожу. Даже находясь в объятиях сна, воин нежно, но крепко прижимает к себе супруга, и Шэнь Цинцю чувствует головокружение от той силы, которую повелитель Байчжань неосознанно прикладывает. Мысли путаются, загустевают, оборачиваясь тягучим киселём.       Опаловая лазурь вершины Байчжань, несомненно, была рождена зимой. Она такая же леденящая и острая, как гладь замёрзшего озера или лезвие клинка. Цингэ такой же, он идеально подходит своему пику. И всё же Шэнь Цинцю желает приблизить к себе возлюбленного супруга, укутать его в сочную зелень вершины Цинцзин, обернуть в свои цвета…       И этой ночью ему это удаётся.       Нежный взгляд снова приковывается к расслабленной фигуре Лю Цингэ. Словно льющееся в чашу вино, он течёт, прослеживая линию челюсти, приоткрытые и такие желанные губы… В этот момент Шэнь Цинцю заново влюбляется в своего мужа. Крепко. Верно. Бесконечно.       В голове внезапно мелькает мысль, как же всё было просто с самого начала. Только вот они оба — Шэнь Цинцю и Лю Цингэ — оказались ничем не лучше несмышлёной ребятни; на осознание и принятие собственных чувств было пущено столько невероятно долгих лет… Но сейчас всё замечательно. И следует ли думать об этом, когда он, Шэнь Цинцю, каждый день может прикоснуться к чуду, сложив поцелуями из веснушек Лю Цингэ созвездия?       Мужчина склонился над спящим мужем и чмокнул его в уголок губ. Те ещё хранят вкус зелёного чая, которым хозяин Бамбуковой Хижины угощал Лю Цингэ, и пресного риса. И Шэнь Цинцю сорвался. Секунды стали чем-то неважным, теряясь в том пламени, что затопило разум культиватора. Резко даже длинная заклинательская жизнь показалась до невозможного короткой.       Лю Цингэ резко распахнул глаза, выдохнув в поцелуй.       — Прости, что разбудил, — извинился Шэнь Цинцю. Голос его настолько тихий, что речь едва можно разобрать. Быстро облизнул собственные губы.       Повелитель вершины Цинцзин понимает, что должен, по идее, испытывать угрызения совести за то, как грубо прервал отдых мужа, который недавно вернулся с ночной охоты, но ничего не может поделать со своим игривым настроением. Да и возможно ли это, когда Лю Цингэ выглядит так непривычно-беззащитно?       — Мгм…       — Этот супруг просто не сдержал своих порывов. Прости, но ты слишком соблазнительный.       Глаза Лю Цингэ вспыхивают настоящей молнией, и на их фоне даже горящая свеча кажется сплошным сгустком тьмы. Шэнь Цинцю почувствовал себя так, будто оказался в сердце бури, но лорд Байчжань лишь ответил:       — Уже поздно, не дурачься и спи, — мужчина положил голову обратно на грудь супруга и закрыл глаза.       — Но шиди…       — Шэнь Цинцю.       — Хорошо-хорошо, — засмеялся повелитель Вершины Искусств, откидывая голову на подушку. — Значит, завтра.       Лю Цингэ не ответил на такую откровенную провокацию, лишь дыхание его замедлилось, когда он провалился в сон. Шэнь Цинцю положил ладонь на чужую спину и, улыбнувшись, прикрыл глаза. Лишь тьма безмолвной ночи запечатлела этот миг.