Форточка в башке

      — Гээээвин! Гээээвин! — слышится со стороны двери.        Рид закрывает лицо руками и стонет. Нет, только не снова…        — Гээээвин, я здесь! Посмотри на меня! Разве я тебе не нравлюсь?        — Нравишься… Ч-черт!        Он просыпается — под одеялом жарко и липко, в башке, как и в комнате — пусто.              Жаль, в башке форточки нет — проветрить.        А проветрить пора — иначе ещё немного, и повезут к мозгоправам. 

***

      Утро понедельника — худшее,  что может существовать на свете. Утро понедельника, если ты коп, и вчера изрядно накатил — вообще запредельно. Запредельно кошмарно.               — С добрым! — грохочет проклятый Андерсон, оглушительно топает, совершенно бесцеремонно цапает из коробки пончик (его, Гэвина, пончик), что-то там сообщает по работе. Всюду следующая за ним жестянка (присланный-всех-вас-заебать-своей-офигенностью-прототип) угрюмо кивает.       Протоколы в него, блядь, социальные встроены. Он кивает просто потому, что так диктует программа, а не потому, что вежлив и воспитан. Говнюк пластиковый.        — Нашёл, куда засовывать инструкции? — цедит Гэвин, отодвигая любимые пончики от загребущих лап. Утреннее солнце высвечивает каждую веснушку на идеальной роже.        — Завали, Рид, озабоченный ты наш, — обрывает его Андерсон, не сводя глаз с коробки.        — Ай-ай-ай, и о чем ты думаешь? — Гэвин неторопливо допивает кофе, ловит сердитый взгляд Андерсона, и думает, приготовить ли ещё кофе себе любимому. Заглянувший на кухню Фаулер одним прищуренным взором обещает ему казнь через повешение, и Гэвин решает, что можно и поработать. Да, определённо стоит начать.        Андерсон и его дрессированная жестянка смываются ещё раньше, и, когда Рид наконец доползает до своего стола, то видит из-за мониторов только неподвижные макушки — эта парочка бьёт рекорды раскрываемости на зависть всему отделу.        Не завидует только Гэвин — ему со своего места отлично слышно, как старому алкашу ездят по ушам — Хэнк, нам пора; Хэнк, уже поздно; Хэнк, вы едите слишком много вредной пищи; Хэнк, отчёт сам себя не напишет/(Коннор, отвали; Коннор, поищи другого напарника; Коннор, слушай, я дам тебе двадцатку, если ты помолчишь до обеда; что значит, киберлюдям не нужны деньги? А кибершлюх на что снимать будешь?).        — Да вы задолбали! — не выдерживает Гэвин к обеду. — Я тебе вместо двадцатки по роже дам, если не замолчишь!        — Попробуй! — шипит Коннор, Андерсон только злобно щурится.        Нет, положа руку на сердце, Рид признается (собственной подушке), что может и хотел бы пластикового напарника (господи, как звучит то, нет, нет, не в том смысле), но, мать его, такого, чтоб молча, без еди-но-го писка клепал отчёты, собирал улики, приносил кофе, выслушивал бы новости и был друганом и братом. Но друганов и братьев в округе не предвидится — одни душнилы с идеальными причёсками и белоснежными воротничками.        Причёски и воротнички настолько совершенны, что иногда Хэнка хочется немножко пожалеть: примерно до сраной минуты, когда тот, — залитый по макушку благостными советами и рецептами улучшения жизни — не начинает докапываться до Гэвина и его отчётности.        — Ты протокол задницей читаешь? В школе не учили задания выполнять? Работа полицейского это не только таблом на допросах щелкать да локти крутить, тут извилину свою единственную, блядь, напрягать надо! 

***

      Иногда Гэвин, глядя на безмятежные лёгкие облака, мечтает, чтобы все вокруг в один миг просто онемели. Чтобы щёлк — у жестяных долбоящеров слетел голосовой модуль, а у мясных — отнялся бы голос. Хотя бы на сутки.        Чтобы не слушать бесконечных        — Гэвин, переделай это! Опять жопой читал!        — Рид, тебя Фаулер вызывает!        — Рид, где мой сникерс? /Тина, а нефиг держать его в незапирающемся ящике/       — Твой выезд! И Коннора бери! И чтоб если подеретесь, то не дО смерти!        И ни слова доброго. А потом недовольны, что им в ответ прилетает то же самое. 

***

      Да, если где-то и существует идеальный напарник и друг, то он явно не относится ни к людям, ни к андроидам. Да и мама всегда говорила, что характер у него сложный, и ужиться с ним непросто. Наверное, у неё одной-единственной это вполне получалось. 

***

      — Или ты колешься, или я зову в гости нового андроида. Восьмисотого, слышал о таком? — устало цедит Рид.        Полдня пролетает впустую, пока он торчит с придурком Эвансом в душной допросной, а тот всё не рожает. Гэвин гадает, как можно быть таким долбоебом и при этом так долго скрываться — ох, жизнь полна загадок. Но вот и удача кончилась: Эванс в ловушке по самые помидоры — уже и улики, и свидетели имеются, и подельники чуть ли не на Святом Писании поклялись, что он виновен, а он твердит, что не гнал никакого льда. Ни Красного, ни малинового, ни того самого, которым завален багажник его собственной развалюхи.        — Ты, мудак, у твоей тачки дно провалилось под тяжестью этого дерьма, его туда ветром надуло?        — Я не знаю откуда он там, не знаю, машина во дворе стояла, я дома месяц не был!        Эванс, ведь взмокший, в панике клацает зубами и дрожит, как мышь на прицеле.        Коннор объявляется внезапно и заходит со спины, бесшумно, словно драный уличный кот.        — Я бы не советовал запугивать мной кого-либо. Вы необъективны и к тому же излишне повышаете уровень стресса подозреваемых…        — А ты со спины не подкрадывайся!        Гэвин еле слышно ворчит что-то ругательное и сваливает из допросной. Пускай эти два упертых козла друг друга достают — посмотрим, кто кого. Делаем ставки, господа, на какой минуте продвинутый прототип перегреется и запросится обратно к папе в Киберлайф. 

***

      На кухне тихо и пусто — дневная смена разбежалась, ночная — на подзарядке в подвале. Из мясных мешков он тут один.               — Только ты меня понимаешь, — вздыхает Гэвин, глядя на новенькую блестящую кофеварку.        Пластиковая детка молчит и делает ему кофе — по рецепту, без вопросов и без учёта выпитого за день.        — Ваш кофе готов, заберите напиток, приятного дня! — мелодично пиликает агрегат, подмигивая дисплеем. Обжигая пальцы, Гэвин выцарапывает стаканчик из держателя. Кофе пахнет отлично.       Особенно сейчас, когда убивать хочется ещё больше, чем обычно.        — Ты лучшая. Серьёзно. Люблю тебя. 

***

      Через пару дней, наполненных весёлой и занимательной работой полицейского убойного отдела, Рид приползает домой за полночь и бревнышком падает в кровать. Сон накрывает его, как тазик лягушку.        — Гэээвин, Гэээээвин, — слышится ласковый шепот.        — Отстань, — бормочет он, чувствуя, как проминается под тяжестью край кровати.        Стоп, это ещё что за новости?  Он оборачивается и его словно крюком подкидывает, — на постели сидит она.       Тонкая, стройная, с металлическим блеском в глазах и кофейным оттенком кожи.        — Ты назвал меня лучшей, любимой… — улыбается красавица. — Милый, милый Гэвин. Я сварю тебе любой кофе, какой пожелаешь…        Тепло становится не только щекам, но и повсюду, прям очень-очень повсюду. Не в силах сопротивляться, Гэвин откидывается обратно на подушки и тонет в ощущениях — ладони, тонкие пальцы, мягкие прохладные губы, щекочущие пахнущие сиропом волосы — всё это уносит его куда-то в беспамятство, захлестывает волнами жара, и там, там, где-то совсем не дома, бросает одного, в темноте, в реальности.        — Ты не существуешь, — чуть не плачет он и просыпается. 

***

      Коннор, конечно, первый замечает, что с ним что-то не так — Рид неоправданно много времени проводит на кухне, делая вид, что говорит по телефону. Только вот андроиду отлично видно, что экран смартфона погашен, и никакого звонка не производится.        Ответов всего парочка — или Рид сошёл с ума, или говорит сам с собой. В целом, одно другому не мешает.        — Детка, хотел бы я, чтобы ты была со мной. Ты одна меня понимаешь. Как я без тебя жил, милая?        Коннору до неприличия любопытно, с кем так мило воркует Рид, — социальные протоколы в восторге от нестандартного поведения кожаных мешков. Может, с людской точки зрения, подслушивать и некрасиво, но он то не человек, и плевал на такие вещи всей своей девиантной душой.        — Что ты ходишь за мной? Влюбился? — палит его Рид довольно быстро, и нападает сразу, без предисловий.        — А вы? В кофеварку втрескались? На кухне зависаете, словно на свиданиях!        — Даже если и втрескался, то это безответно. Так что не ревнуй, жестянка.        Коннор так зависает, что любо-дорого. Кибер-отечество его, видимо, к такому не готовило, папа-Камски не объяснил, как общаться с людьми-идиотами.        — В них скоро встроят искусственный интеллект и социомодуль, — выдаёт он в итоге дежурным тоном, пока Рид планомерно заливается краской, уже жалея, что вообще открыл рот. Надо было сваливать.        — Кстати, я вижу, что вы сейчас не соврали. И всему отделу будет интересно узнать о предпочтениях своего коллеги, — подло хихикает Коннор, и Рид заливается следующим слоем краски.        — Я пошутил.        В ответ Коннор врубает голограмму с записью Гэвиновских "тайных" признаний.        — Хватит, всё!!        Прототип андроида-падлы щёлкает монеткой и противно кривит рот.        — Молчание за молчание, Рид. И только попробуйте хоть слово ляпнуть мне или Хэнку.        Он уходит было, но выглядывает из-за двери, и на роже — подобие сочувствия. Собирается что-то добавить, но передумывает.        Гэвин хватается за голову, мечтая испариться в форточку или провалиться в ад. 

***

      — Не волнуйся, Гэвин, наш роман будет тайным. Никто не узнаёт о твоих чувствах. Оставайся со мной, любимый…        Ночи напролёт он слушает сладкий ванильный бред, поддаётся ласковым рукам, а днём старается заходить на кухню в отсутствие людей и особенно одного мерзкого андроида.        И однажды — он готов поклясться —  кофеварка ему подмигивает.