Хранители Венца

      Последний месяц календаря Аскеллы зовется ирвелид. Зима на исходе, а первый день следующего месяца, пертроа, считается началом нового года. И этот грядущий год обещает долгожданные перемены.       Во-первых, Аскелла наконец едина. А во-вторых, с наступлением весны не возобновится война.       Маннискор не мог вместить всех прибывших на торжество. Ни лютая зима, кое-как отступающая, ни плохие дороги не страшили людей — лишь бы воочию увидеть короля, который в самом деле стал владыкой своей земли. Который отстоял единую, мирную, богатую и цветущую Аскеллу в многолетних распрях, междоусобицах и кровавых битвах, среди коварных заговоров и открытых вызовов. Который желал и желает славы не себе, но своей стране и своему народу.       Который желает мира, а не войны. И сохранит этот мир.       Для всех были распахнуты ворота юной столицы, пришедшей на смену древнему Васарину, который не пощадила война. Подбитые мехом кафтаны и плащи дворян соседствовали с грубыми овчинными тулупами простолюдинов. Женщины кутались в шубки, крытые разноцветным сукном и украшенные вышивкой, а речи, что вылетали из-под платков и покрывал, румянили щечки не хуже забияки-мороза. Узреть воочию великого короля — само по себе честь, а если этот король еще и хорош собой, то глядеть на него — одна радость. Многие мужчины привели с собой, несмотря на тесноту и давку, непраздных жен, дабы созерцание государевой славы помогло им родить сильных и здоровых сыновей. Хотя язычество в Аскелле было почти побеждено верой в Превысшего Создателя, суеверия в народе еще оставались крепки.       На огромной площади перед недостроенным королевским дворцом негде было упасть сосновой шишке. По краям стояли воины, чья звенящая от мороза броня носила следы недавних битв. День обещал быть ясным, и многие в толпе щурились от солнечных бликов на кольчугах и наконечниках копий. Порой налетал ветер, в котором уже слышался дух не слишком спешащей весны, и в отрывистом хлопанье длинных, расшитых золотом стягов тонули голоса, крики, смех, брань и нетерпеливые восторженные возгласы.       Окованные железом дубовые двери каменной молельни медленно распахнулись. Звонко запели в руках воинов боевые рога, впервые за много лет призывая на торжество, а не на битву. Люди на площади смолкли, порой шикая, толкаясь и вытягивая шеи, родители брали на плечи детей. Как только смолкли голоса рогов, настала такая тишина, словно вся Аскелла затаила дыхание.       На пороге молельни показался государь Неватан.       По толпе пробежали волной восторженные шепотки и вздохи. Редко рождались даже в Аскелле, земле высоких людей, мужчины столь рослые — королю пришлось склониться, чтобы пройти в двери. Из-под плаща — праздничного темно-алого, а не грубого походного, как обычно, — сверкала кольчуга. С улыбкой король поднял руку, приветствуя своих подданных, и ликующие крики грянули, как топот боевых коней. Казалось, даже стены молельни зазвенели эхом.       Рыжие кудри Неватана свободно падали на плечи — вопреки обыкновению, их не стягивал трезубый золотой венец. Венец этот трепетно держал священник по имени Ригейн, сверстник и давний друг короля, стоящий по левую руку от него. По правую же стоял Федеан Тро.       Четырнадцать лет отдал он службе своему государю. Последний из обедневшего рода, он мальчишкой встал под знамя Неватана — голубое, с сияющим на нем Всевидящим оком Превысшего. Сейчас же Федеану почти сравнялось тридцать. Война не пощадила его, оставив шрамы на лице, хотя не сумела отнять ту суровую красоту, которую впоследствии наследовали почти все его потомки мужского пола. Кожаный наруч на правой руке не скрывал иного увечья, полученного не в бою. Из-за этого Федеан почти восемь лет носил прозвище «Однорукий» и давно перестал его стыдиться. Если и было на его совести пятно, он сполна искупил свой грех собственной кровью, не раз пролитой за государя и Аскеллу.       Неватан вновь воздел руку, призывая к тишине. Она настала не сразу: кто не мог сдержать бурного ликования, кто недоумевал, отчего давно венчанный государь не желает надеть знаменитый свой венец в день своего торжества, в своей столице. Отец Ригейн повернулся было к королю, протягивая ему драгоценную ношу, и замер при виде нового знака.       — Нет, отец, — произнес Неватан вполголоса, но эхо из молельни разнесло его слова по всей площади. — Повремените.       Теперь он возвысил голос, и, казалось, не было в Маннискоре такого уголка, куда не долетели бы слова государя:       — Многие потрудились ради сегодняшнего дня. Столь же многим не суждено оказалось увидеть его. Кровь их оросила землю Аскеллы, и пусть принесет она добрые плоды, дабы всем нам жить в мире. Посему я желаю принять законный мой венец от того, кто воплощает в себе силу и доблесть всех погибших в минувшей войне. От того, кто совершил немало подвигов, от того, кто собственной грудью заслонил в бою своего короля.       Говоря это, Неватан обернулся к Федеану, который давно изжил былую свою мальчишескую робость и молча принимал оказанную ему честь. Будь он чуть более тщеславным, он сказал бы «заслуженную».       — Подойдите, Федеан Тро, и возьмите венец Аскеллы, за который вы сражались. Властью моей я, король единой сей земли, нарекаю вас почетным титулом хранителя венца. Пусть титул этот перейдет от вас к вашим потомкам, и пусть они служат моим наследникам так же, как вы служили мне.       Федеан, чуть поколебавшись, протянул обе руки — на правой у него не было только кисти, а раструб перчатки был достаточно широк, чтобы удержать священную ношу. С поклоном отец Ригейн подал ему тонкий золотой обруч с тремя зубцами. Придерживая венец левой рукой, Федеан обернулся к королю и заговорил:       — Примите, государь, то, что ваше по священному праву. Да благословит и сохранит Превысший Создатель вас, ваших потомков и единую Аскеллу. Я же клянусь нести свою службу, как нес прежде, до конца дней моих, и завещаю наследникам моим поступать так же. И пусть род мой живет, пока служба эта важна, разве что сам Создатель освободит нас от нее.       Пока Федеан говорил, толпа вновь зарокотала, будто далекое Хиризийское море. Ибо на глазах всего народа венец в руках воина засиял, окутав их легкой золотистой дымкой. Кто-то закричал: «Высшее чудо!», кто-то по старому языческому обычаю упал на колени, несмотря на давку. Стоящие здесь же воины дружно грянули: «Слава государю! Слава хранителю венца!» Сам же Федеан молча смотрел на явленное ему знамение, и один лишь государь разглядел, что глаза его заблестели от слез восторга и благоговения.       Неватан улыбнулся — мало кто знал подлинную цену этой улыбки. Он принял венец из рук Федеана и надел на голову. В бледном свете зимнего солнца еще ярче засияло золото венца и рыжих волос короля. Заплескали на ветру тяжелые знамена, воины вновь крикнули: «Слава!», и крик этот подхватила каждая живая душа на площади.       — Почетная служба, — продолжил Неватан, когда шум слегка утих, — требует высокого титула. Посему властью моей я дарую вам, Федеан Однорукий, титул графа ан Тойдре и жалую земли от Алатийского леса до южных отрогов Мендритских гор. И пускай земли эти ныне истощены, как и большая часть нашей Аскеллы, мне ведомо, что вы станете держать их твердой и милосердной рукой.       Федеан, отныне граф ан Тойдре, преклонил колено, чтобы поцеловать руку короля. Неватан же поднял его и сердечно обнял, словно меньшого брата. Сияние венца окутало их обоих, как будто скрепляя клятвы верности. Давнюю дружбу же скреплять было незачем — закаленная в боях и испытаниях, она сделалась прочнее алмазов.       Вновь зазвенели вокруг оглушительные крики. Когда же они стихли, в небо запоздало взлетел одинокий детский голос. Радость, что переполняла его, казалось, могла схлестнуться, точно волна, с ликующей бурей, царящей кругом.       Кричал мальчик лет семи, рослый для своих лет, с длинными черными волосами. Высокая бледная женщина в собольей шубке и расшитом покрове хотела было шикнуть на него, но удержалась, не желая гасить светлый огонек детской радости. Женщина была неуловимо похожа и на маленького сына, и на того, кто принимал сейчас почести от своего короля. Собственную радость свою леди Энвора Тро, отныне графиня ан Тойдре, держала в сердце, лишь на глазах ее сверкали слезы. Нет, не напрасно она уговорила мужа позволить ей приехать в Маннискор на торжество и взять с собой старшего сына. Помнится, когда Федеан спросил ее, к чему брать ребенка, она так и ответила: «Чтобы он мог увидеть славу величайшего из государей, что правили в Аскелле и будут править. И увидеть, как Превысший Создатель награждает тех, кто верно служит государю».       Федеан отыскал взглядом в толпе жену и сына. Да, пусть его Энвора и не способна читать мысли и предугадывать будущее, как Видящая, но в проницательности ей не откажешь. Он улыбнулся им, на душе сделалось необычайно легко, совсем как в юности, когда он впервые повел людей в бой за своего короля, еще не зная, что ждет их всех впереди.       Сейчас же впереди был долгий день — с наградами прочим верным слугам государя, с приветственными словами от чужеземных послов, с шумными празднествами и тихими молитвами. А потом — новая, мирная жизнь и новые труды. И новый путь.       Хотя, как уже успел узнать Федеан, ничего нового в Аскелле нет.