мы ищем человека

— Если бы ты был жуком, то каким? Мы с тобой убежали с обеда. Хотели поваляться в траве. Помню, считали это страшно романтичным: можно смотреть на облака, касаясь ладоней друг друга будто невзначай, и дышать полной грудью, пока никто не ведёт над нами надзор. Как-то не вышло — оказалось, земля холодная, а местная живность — уж больно назойливая. — Жук-носорог, — Я жму плечами и отвечаю, не подумав. А ты смеёшься, садишься, вся твоя белая рубашка и красный платок в налипшей траве. — Я был бы щитником-черепашкой. И красивый, и вредный, образец идеальный, — Вот-вот с твоих губ сорвётся "я таких в книжонке видел, обязательно посмотрим", что будет предлогом отвести меня поглубже в стеллажи и поучиться целоваться вновь. Но никакой ты не щитник и не черепашка, ты как минимум павлиноглазка — потому что взгляд от тебя тогда и теперь, этим летом, когда мы впервые поцеловались, оторвать невозможно. — Нет, погоди. Знаешь, кем мы с тобой точно должны были быть? — Твой голос вырывает из мыслей, и я вопросительно хмыкаю, не заметив, что мечтал о нас вдвоем слишком долго. — Клоп-солдатиками, — Изрекаешь ты и валишься обратно на спину, в траву, поймав мой недоуменный взгляд. Тебе явно нравится моё замешательство, потому что следом ты довольно добавляешь: — Те, что сцеплены жопками. Твой смех я узнаю везде. И морщинками, которые появляются, когда ты смеёшься, любуюсь. Всегда в ответ ты гладишь меня по руке и хлопаешь неразмашисто по плечу, больше ласково, нежели дружески. Не удивлюсь, если однажды мы были сцепленными вместе жуками. Не удивлюсь, если мы были одной разделившейся инфузорией, и когда-то — сорняками, отравляющим жизнь всем дачникам вокруг. Так и хочется задать вопрос — а когда началась наша дружба? Наверное, я был деревом, на котором ты свил свое гнездо. Прячась в ветвях, привык доверять мне, словно у меня тогда было лицо. Твоя наглость зародилась тогда, когда ты был лисом, воровавшим хозяйственных кур. Мне стоило родиться на той ферме охранным псом, и сбежать с тобой в лес, увязавшись, как за диким разбойничьим зверьем. Но тогда нам с тобой повезло: я всего лишь хромой на одну лапу волк, едва продирающийся сквозь кусты и листву. Ты пришел ко мне сам, позвал, и я спас тебе жизнь. С тех пор она у нас одна на двоих: мы настоящие друзья. Бесстайный волк и хитрый лис. У нас с тобой — логово, в котором пахнет грозой. Там можно пережить целый год, в роще глядя на стаю кружащих диких ворон. Вместе. Скрываясь, охотясь, перебиваясь в норах, вылизывая друг дружке слипшуюся от грязи шерсть. Иногда я зарываюсь мордой в твои рыжие меха и скулю от тепла. Мы засыпали рядом, сворачиваясь в клубок. А еще -- ты почему-то никогда не боялся моих клыков. Ты любишь прижаться ко мне брюхом, ласково лизнуть в нос шершавым языком, а потом игриво прикусить за загривок, виляя пушистым хвостом. Я рядом с тобой как бестолковый щенок: упираюсь в твою шерсть влажным темным носом, отчаянно завиляв в ответ. Мне очень повезло. Мне просто повезло, что ты есть. Тогда я, может, стал предан тебе. А когда ты стал змеем, я превратился в твою тень. Когда-то ты был домашним котом, а я — под твоими окнами бродячим псом. Мы были современниками Лисиппа, где ты пытался в скульптуру, а я — в военное ремесло. Я знаю, что среди руин Коринфа когда-то была статуя воина с моим лицом. Мы прощались с тобой, моим другом, на римских ступенях, на пороге гражданской войны, поцелуем, толком не зная, что стоим на пороге пересечения эр. Об этом нам станет известно спустя лишь десяток веков, и сквозь них всех я пронесу то, что ты шептал мне, задыхаясь от любви, каждую ночь. Я искал тебя глазами в толпе еретиков еще тогда, когда не знал, кого должен найти. Оказалось, ты пьян и красив, расписывал фрески по античным сюжетам, и не думал о том, чтобы изменить собой чью-то жизнь. Меня немного смущало, каким восторгом наполнялись твои глаза, только ты слышал, как я вхожу в мастерскую; для тебя я был музой. Идеальный человек. Часть бога, небесный отсвет, ты все это говорил, пока пальцы твои скользили по моей обнаженной груди. Я сидел смирно, позволяя с себя рисовать, любовался набросками по утрам, ведь ночами ты не давал мне спать. А ещё ты так любил, как я любил тебя — ты прекрасно знал, как хорош собой, но каждый раз от моих некрасноречивых слов сиял. Мне надолго въелся в память запах красок, грунта и дерева в твоей мастерской. Ещё сильнее — наши приглушенные стоны, под которые ты звал меня недостижимым и дарованным судьбой. Я же простой ремесленник. Рядом с тобой, разбирающимся в легендах и звёздах — просто отребье, которого даже не выведешь в свет. Не знаю, что ты увидел тогда во мне и видел до самого конца — наверное, ответ на этот вопрос я найду ещё пару веков спустя. Твой портрет хранился у меня под сердцем, иногда — в солдатском ранце, спрятанный от любопытных глаз. Он с рваным уголком, немного потрепан по краям, ведь целовал я его чаще, чем нательный крест. Оборот подписан твоим почерком на французском языке: люблю и жду. Необычайно лаконично для тебя. "Теперь мы с Вами разделяем одну тайну!" — твой игривый шепот сразу проносится эхом в голове, а следом ты меня целуешь. Ты рассказывал, как влюблен, я клялся, что вернусь к тебе; и пусть никто нас не обвенчал бы никогда, гулять с тобой в садах и южных городах я должен буду точно. Это, правда, все происходит где-то в моих мечтах. В реальности тебя тошнит от самодержавия и ты склоняешься куда-то к реформациям, сквозь угрозы из дворца. Каждую свою жизнь я хочу тебя знать. Могу ли я когда-нибудь тебя позабыть? Кажется, нет. И когда я вспоминаю ту ночь, когда ты вложил мне в руки свою печатку, когда моя ладонь лежала в твоих, и ты сжимал мои пальцы, целуя меня, я слышал твой смех — мне становится легче. Мои письма хранятся у тебя в секретере. Даже мне ты не доверяешь их перечитывать, когда я возвращаюсь обратно в твое поместье. На пороге восьмое лето нового века, люди уже изобрели фотоаппарат — у меня есть твоя фотография вместо карандашного портрета, которую труднее затереть. Сады, прогулки, твое лицо цветет веснушками на солнце. Через шесть лет я должен буду покинуть тебя, а через девять — придется бежать из страны. Но, знаешь, это все было тогда. Не сейчас. Сейчас у нас другое лето — ты говоришь о жуках, зовешь меня на речку, пробежаться утром по росе босиком. Счастливее нас никого во всех Советах нет. А потом — взросление, а с ним разочарование, слом и неустанный труд. Тебе хотели дать срок за свободомыслие, а мне —путевку на призыв. Ты бросил искусство, какой в нем толк, если через него нельзя ничего сказать? Ушел работать с ЭВМ, заслужив квартиру, а я был твоим сожителем: тем самым товарищем из детства со взглядом влюбленного в тебя человека. У нас тихие ночи, но я могу спать, прижимая тебя к себе. Ты пьешь со мной тархун, когда мы гуляем по городу, в котором пахнет скошенной травой. Меня уже не гложет тоска о несбывшемся, и я не жалею о прожитом, не снится мне прошлое. Все еще люблю, как твои волосы отливают на солнце золотом. Перед сном ты однажды клянешься мне в любви, а я кладу голову на твое плечо. Ты гладишь родинки на предплечье: это место, говорят, куда тебя ранили, а я считаю — куда целовали. Ты пережил меня на несколько лет и успел воодушевиться перестройкой. Мы с тобой никогда не умираем: мы возрождаемся вновь. * * * Синие глаза напротив изучали своего соседа по несчастью с неприкрытым интересом. Взгляд у него был настолько пронзительным и ясным, что невольно хотелось втянуть голову в плечи. Скрывать только, навскидку, было нечего: ссадины они получили одни на двоих, банку перекиси и старые бинты из медпункта — тоже. Даже койка была в этой тесной комнатушке одна, на которой два щуплых мальчишеских тела, вылупившихся друг на друга, ютились. — Ты к ним зачем полез? — Пацан, походивший больше на всколоченного воробья, подаёт голос первым, и собеседник от его дерзящего тона справедливо опешил. — Захотелось, — Растерянно выпалил он. Мелкие царапины на руках и на душе были примерно такими же рваными, как тетрадка, которую с боем пришлось выбивать у старшаков. Сам себе он тоже не мог объяснить этот поступок: оно как-то... само. Так было правильно. Рыжий хмыкает, оглядывает мальчишку напротив еще раз, и взгляд его заметно теплеет. Видно, что приятно, что благодарен, но еще не научился говорить "спасибо". — Я Серёжа, — Он энергично вскидывает руку и протягивает новому знакомому. — Олег, — В ответ кивает, взяв его ладонь.