Изнутри

Прости Сал. Чувак, только не вини себя, ладно? Салли хмыкнул. В чем? Джонсон никогда не пропадал так надолго: он отвечал криво, с ошибками, но практически моментально. Хватит стебаться! Твою мать, Ларри, что случилось? С каждым новым гудком липкий ком паники, поселившийся где-то в желудке, все разрастался, захватывая Салли целиком. Все звуки пропали: остались только он и бесконечно долгие гудки. Прогремел гром — Фишер и не заметил, как началась гроза, предвещая скорую беду. И тут он понял. Понял что Ларри был каким-то слишком уставшим, синяки под его глазами были темнее, чем обычно, а шутки перестали быть дурацкими и глупыми. Парень сорвался с места и вылетел в коридор, сбивая Тодда. Их глаза на мгновение встретились, а через секунду Сал был уже за дверью. Его мгновенной окатило ледяной водой, а пронизывающийся ветер будто залез в желудок, сворачиваясь змеей и холодя душу. Уставший и запыхавшийся Фишер наконец ввалился в апартаменты: тут было тихо, безлюдно и спокойно, будто буря, бушевавшая за окном, не имела ничего общего с этим маленьким холодным мирком, погрязшим в каком-то своём трауре. Фишер влетел в лифт, закашливаясь и не с первого раза попадая магнитной картой в проем. Холодные и мокрые руки дрожали — парня с ног до головы трясло. — Хей, Ларри! — крикнул в тягучую пустоту подвальной квартиры Фишер, захлопывая за собой скрипучую дверь. Он все ещё наделялся, что сейчас Джонсон вынырнет из-за угла со своей глупой улыбкой до ушей и словами «попался, Салли-Кромсали!», а потом громко рассмеется. Но Ларри все не появлялся, и Сал уже не мог ждать чуда. Дождь снова ударил в лицо. Фишер бежал, спотыкался и падал в грязь, пачкая подаренную Ларри футболку с принтом «Смысловой фальсификации». Мокрые голубые пряди, которые постоянно приходилось смахивать, закрывали обзор, забивая дырки протеза. Слёзы обжигали кожу под маской, застилали глаза, превращая все окружающее в мутное месиво. Шум дождя оглушал, но в тоже время был таким незначительным, по сравнению с тем, что могло произойти. Когда наконец слабое тело Салли врезалось в дерево, руки нащупали пластиковую папочку. Откинув назад волосы, Фишер все же смог прочесть тот клочок бумаги который остался от его Джонсона. — Нет! — будто бы его крик, заглушивший раскаты грома, мог что изменить. Ноги подкосились, и Сал грохнулся на землю. Сил встать и залезть в домик уже не было. Боль будто ломала рёбра изнутри, разрывая желудок и вырываясь в дождь криком. — Что ты наделал?! — капли хлестали по трясущейся спине: Фишер рыдал, не замечая абсолютно ничего вокруг. Ларри, тот самый Ларри, который знал, как ему тяжело, бросил его, бросил в этом глупом и несправедливом мире одного, против города, полного ебучих культистов. Он искренне не понимал его, не мог понять и простить, хотя очень хотел. — Почему, Ларри?! — Салли не смог уберечь его, спасти. Фишер задыхался от жгучей обиды вставшей в горле; а может просто протез, переполненный слезами и дождем, не давал дышать. Он любил Джонсона на столько сильно, на сколько только мог, дорожил каждым моментом с ним и каждым воспоминанием. А теперь он один. Эта простая мысль крутилась в голове и Салли не мог с ней смирится: Ларри больше нет. Гроза утихла, оставив после себя лишь промозглый холод и розовый закат. Сал, мокрый и выжатый, сидел на деревянном полу домика, вертя в руках испачканный протез. Последние слёзы со стуком упали на маску и Фишер затих. Он слишком устал, чтобы плакать. — Мудак, — пробормотал он в звенящую тишину домика и уткнулся изуродованным лицом в мокрые колени. Все казалось нереальным и несуществующим. Тот смысл, которым наполнял жалкое существование Сала Джонсон растворилось. Мозг отказывался соображать и вообще работать. Опухшие глаза не фокусировались, а губы все ещё подрагивали. — Салли? — из люка вынырнула кудрявая голова Тодда. Фишер поднял лицо, и гость вздрогнул от неожиданности. Должно быть сейчас он выглядел по истине пугающе: растрёпанный, перемазанный и без протеза, — я искал тебя. Твоя гитара… она… я ещё усовершенствовал, ну, ты понял…. Сал кивнул, натягивая маску. Погрустить можно будет и потом, сейчас надо закончить начатое. Наручники позвякивали в такт шагам. Салли прекрасно знал, куда его ведут эти меланхоличные полицейские, хоть они и не говорили. Фишер все отлично понимал. И, почему-то, ему было абсолютно плевать. Это чувство безразличия поселилось в нем, наверное, почти сразу после смерти Ларри, но понял он это только когда оказался в тюрьме один на один со своими мыслями. Сначала снова хотелось плакать. А потом он перестал чувствовать печаль. Он будто потерял тот кусочек себя, который помогал ему ощущать этот мир. Чувство пустоты заполнило его с ног до головы и поглотило. Разговоры с доктором, шёпот за спиной, приемы пищи, суд — все это будто пронеслось мимо, никак не задев Фишера. Ему стало плевать на Тодда, которого поглотил демон и который сейчас мучается в больнице. Плевать на Эшли, которая давала показания, а потом просила не убивать его. Плевать на Нила, доктора, судью, культистов и весь этот гребаный Нокфелл в целом. Перед затуманенным глазами стоял лишь один образ с глуповатой улыбкой. Будто в тумане проплывали сцены: вот они проспали, вот пошли на концерт любимой «Смысловой фальсификации», вот призвали Меган, а вот он сушит голову и заплетает Фишеру хвостики. Им было хорошо. По крайней мере, Сал так думал. Ему больно от мысли, что все, что было для него дорогим и тёплым, приносило Ларри лишь боль. — Садись, — один из полицейских больно пихает Салли в плече, врывая из мыслей. Тот крути головой, пытаясь смахнуть набежавшую слезу, но она превращается в поток, который застилает Фишеру глаза. Его усаживают, пристегивают к креслу и срывают протез, задевая чувствительную кожу. Он ничего не видит, кроме размытых пятен; ничего не слышит, кроме смеха, и ругательств полицейских. Это конец. Когда дают команду и включают электричество, все тело прознаёт жгучая боль, прям как когда пуля задела его лицо. Он корчится в агонии, может кричит, но боль, не утихает, разрывая его. Хочется содрать с себя кожу, чтобы не чувствовать больше заряды по всему телу. Когда кажется, что хуже уже быть не может, боль исчезает, и Сал проваливает в бархатную темноту. Тихо. Не так, как было в апартаментах в тот вечер. Эта тишина мягкая и какая-то уютная. В ней хочется погрязнуть и растворится. Шесть часов, тридцать три минуты. Хэй, Сал! Этот голос — такой знакомых, такой родной и близкий сердцу. В темнота понемногу рассеивается и Фишер видит его — Ларри. Он абсолютно такой же как всегда: растрёпанный, неаккуратный, в толстовке и джинсах. Только улыбается он не глупо, а как-то печально, заглядывая в пустые глаза Сала. Да, это я. По щекам бегут слёзы. Впервые за столько времени он держит эти сухие и столь любимые руки в своих. Ты эгоистичный мудак, Ларри Прости, чувак. Салли больше не чувствовал себя опустошенным.