Мешок с костями

      — Посмотрите! Это «Мавритания»! Прекрасная «Мавритания»!       Возглас породил на палубе небольшой ажиотаж: пассажиры «Монтроза» сгрудились у лееров, разглядывая пятнышко на горизонте, в котором очертания корабля едва угадывались, и вовсе ни о какой красоте речь не шла.       Но посмотреть на знаменитую «гончую» Кунарда всем было интересно, поэтому немедленно начались оживленные обсуждения: насколько «Мавритания» опередит «Монтроз» и — самое интересное — кто же быстрее: «Лузитания» или «Мавритания».       В маленьких компаниях возникали споры, самые горячие головы предлагали пари — на деньги или будущие деньги: богачей работяга «Монтроз» отродясь не перевозил.       — Она великолепна! — тучный рябой джентльмен воскликнул, едва только можно стало различить темно-красные трубы традиционной кунардовской ливреи. Щуплый усач средних лет, судя по неизменному саквояжу, — доктор, с энтузиазмом согласился.       — Мистер Робертсон, верно? — Доктор пожал протянутую ему руку.       — Да, сэр.       Толстяк нахмурился, будто что-то припоминая.       — Ваш сынишка точно пожелал бы увидеть её. Почему вы его не зовете?       Немного помедлив, доктор ответил, что мальчику нехорошо — постоянная качка неустойчивого «Монтроза» даже самых сильных доканывала.       К счастью, дальнейшие пояснения не потребовались: знаменитый пароход подошел совсем близко, и самые любопытные облепили леера, опасно нависая над волнами.

***

      Сильная качка, отсутствие аппетита — весьма характерные симптомы морской болезни. По вечерам становилось лучше, можно было даже прогуляться вдоль лееров в сумерках. Очень удобно: если станет дурно — можно просто перегнуться через палубное ограждение и...       — Сколько осталось?       — Две.       Что-то необычное было в этих двоих, «отце» и «сыне». Иногда, когда они думали, что их никто не видит, «сын» привычно, по-хозяйски брал «папашу» под руку, и тогда их было не отличить от любой декадентской парочки с Монмартра: скромный отец семейства, бросивший все ради молодого любовника. Оставленная супруга заламывает руки.       —... запястья, предплечья, пальцы — без мизинца. — «Сын» отбирал в холщовый мешок не слишком тщательно вываренных костей: на некоторых остались сухожилия и подсохшие сгустки крови.

***

      — Сэр, вы уронили за борт пальто! — стюард был всевозможно предупредительным, однако ничего встречного предложить не мог.       — Я вас уверяю, любезный, — ответил доктор, очевидно, раздраженный чрезмерной пустопорожней обходительностью, — что не стану подавать в суд на «Кэнэдиэн Пасифик».       Стюард, будто только этого и добивавшийся, немедленно испарился, едва откланявшись.

***

      При некоторой сноровке в сморщенном лоскуте кожи, некогда бывшем лицом, можно было даже опознать знакомое выражение, такое характерное для покойной Коры; несмотря на отсутствие глазных яблок — их припрятали в стопку с чистым бельем в одном из отелей Антверпена, — она, казалось, осуждающе смотрела на обоих из глубины докторского саквояжа.       Препарированный череп оставленной супруги был продан в одну из парижских анатомических студий, кожа и кости ног уже покоились на дне Атлантического океана в накрепко завязанных холщовых сумках.       «Мавритания», обходя «Монтроз», дала приветственный гудок.       Доктор свернул содранное лицо покойной жены в трубку и опустил в мешок. Добавив несколько гладких, найденных на побережье камешков, крепко затянул завязки.       — Ничего, дорогая, скоро все закончится.       «Мальчик» нахмурился. «Он» бы хотел в это верить.