Гори, но живи

Плеть обжигает. Хутор сгорел. Хата сгорела. Батя сгорел. Данька терпит молча. Внутри полыхает ненависть, горячим языком облизывает кости, зализывает раны. Плеть обжигает. По телу струится пот. Больно. Но ненависть печёт сильнее. Данька сжимает зубы, вгоняет обломанные ногти во влажные ладони, прижимается щекой к нагретому солнцем дереву. Не будет он ни плакать, ни кричать. Не дождётся мразь. Плеть обжигает. Нашёлся сердобольный. За каждого сироту, мол, у него сердце болит. Да нет у него вовсе никакого сердца. Плеть обжигает. Данька знает: никто не вступится. Бедные запуганные люди, некому схватить Лютого за руку и строго спросить: «Ты что это творишь, ирод?» Батя сгорел. Хата сгорела. Хутор сгорел. Плеть обжигает. Только у Даньки и хватило смелости — Лютому кваса в лицо плеснуть. Смелости ли? Или глупости? Не важно уже. Нечего было батю гадом обзывать. Плеть обжигает. Нечего было батю стрелять. Нечего. Ничего. Сочтутся. Плеть больше не обжигает. Только изнутри лижет огненным языком ненависть. *** Солнце печёт. Рубаха липнет к исполосованной спине. Кусается солёный пот. Рыжая кобыла ступает мягко, осторожно, будто чувствует, как всаднику больно. А всаднику не больно, всаднику горячо. Данька растерянно ведёт ладонью по груди под расстёгнутой косовороткой. Едва касается. Боится обжечься. Кожа влажная и прохладная. А изнутри бьётся о рёбра пламя. Яшка и Валерка волнуются. Каждый по-своему. Первый мечется всё, ходит туда-сюда, как дикий зверь, зыркает. Второй ножики в мишень метает. Внешне спокойный, собранный. Но Данька знает. И в вопросе: — Чего так долго? — не упрёк слышит, а страх. Ответить только нечего. Нет у него для Валеркиного страха лекарства. У самого-то страха не осталось только потому, что всё выжгла ненависть. Он тяжело спрыгивает с кобылы. Ноги подкашиваются. — Что с тобой? — спрашивает Валерка. Что ему ответить? Не сдержался, подставился. Дал волю ненависти, позволил огню полыхнуть снаружи. А Лютый и рад был дровишек подкинуть. — Спину ушиб, — бросает Данька. И смотрит на Яшку. Потому что Валерка увидит правду. — Бурнаши в Збруевке. — Много их? — Вроде много. — Надолго пожаловали? — Не знаю. — Так чего ж ты вернулся? Разузнал бы! Умеет Валерка вопросы задавать. — Нельзя мне было оставаться, — сердито отвечает Данька. — Лютый меня признал. Он тяжело садится на корточки, обнимает себя руками, будто пытается удержать пламя внутри, не дать ему выплеснуться на товарищей. В конце концов, в чём они виноваты? — Что теперь делать? — Разведать. — Так я и схожу, — вызывается Яшка. — Разведаю. — Куда ты сходишь? — ворчит Данька. — В Збруевке дворов сорок и ни одного парня. Одни у Буденного, другие у Бурнаша. Появись кто из нас, сразу приметят. Они долго молчат. Всем всё и без слов понятно, но сказать вслух страшно. Особенно Даньке. Валерка поправляет очки. — Ксанке идти надо. Данька молчит. Он знает: случиться может всё что угодно. Знает: случись с сестрой страшное — он сгорит дотла. Валерка и Яшка ждут его решения. Данька тяжело поднимается и заглядывает в шалаш. Сестра спит. — Ксан, — мягко зовёт он, повторяет злее: — Ксанка! Переоденься. В Збруевку пойдёшь. Злится он, конечно, на себя. Ксанка не обижается, не задаёт лишних вопросов, словно чувствует кожей пламя внутри него. Данька возвращается к ребятам. Валерка мрачный. Яшка тревожится. Данька гладит кобылу, ведёт ладонью по мягкому тёплому носу, поправляет уздечку. — Может, не отпускать её одну? — вступает Яшка. — А, Дань? Данька не отвечает, только смотрит угрюмо. Яшка замолкает. Вскоре Ксанка выходит из шалаша, в юбке, в платке — обычная крестьянская девушка. — Разузнай, сколько их. И надолго ли пришли. Яшка, перевезешь на тот берег, и назад. Понял? Яшка кивает. Они уходят. Ксанка раз оборачивается, внимательно смотрит на брата. — Удачи тебе, Жанна д’Арк, — говорит ей вслед Валерка. Данька прячется от внимательного Валеркиного взгляда в шалаш, зарывается лицом в ароматное сено. Сено пахнет прошлым. Покосом, острой косой, мозолями на руках, солнцем, по́том. Холодным квасом на берёзовом соке, что заботливо приносит в глиняном кувшине Ксанка — им с отцом. — Ты прости, что я про Жанну д’Арк ляпнул, — звучит над ухом голос Валерки. Как он подкрался? Данька от усталости совсем бдительность растерял. — Её всё-таки на костре сожгли. А с Ксанкой ничего такого не случится. Данька снова чувствует, как изнутри печёт рёбра. Как бы его огонь сестру не спалил. Ксанка будет осторожна. Она уж точно Лютому в лицо квас не плеснёт. Скорее яд в горилку… — Дань, ты в порядке? — Валерка хлопает по плечу, мягко, но задевает след от плети. Данька глухо рычит в предплечье. Хочется съездить товарищу в ухо. Но Валерка не виноват. — Жить буду, — ворчит Данька. Пламя внутри спорит с этим утверждением. Валерка несмело касается Данькиной чумазой щеки. — Дань, да ты горишь! «Знаю» — хочет бросить Данька, но почему-то молчит. Только смотрит на Валерку угрюмо. Хочет, чтобы он ушёл, оставил его уже наконец в покое, дал отоспаться. Хочет, чтобы он остался, позаботился, отвлёк от мрачных мыслей своей заумной болтовнёй. Валерка не делает ни того, ни другого. Данька тяжело поднимается: — Пойду окунусь. *** Вода остужает. Только снаружи, но и этого достаточно. Река ласково смывает боль, пот, жар, грязь. Даже дышится легче. Но, выходя на берег, Данька снова ведёт ладонью по груди, задевая дурацкий крестик. И веры в него нет, и снять рука не поднимается. А под рёбрами — пламя. Данька полощет в реке рубаху, когда к нему подходит Валерка. В руках у него фляжка и кусок чистой ткани. Данька не отрывается от своего занятия. — Продезинфицировать надо, — говорит Валерка. — Обработать. Данька кивает на реку. — Я уже обработал. Данька выпрямляется, принимается отжимать рубаху. Слегка вздрагивает, когда Валерка касается спины. Щиплет. Данька вцепляется в рубаху, выкручивает изо всех сил. Тяжёлые капли падают на песок, оставляя влажные ямки. — Потерпи, — говорит Валерка. И снова хочется огрызнуться: натерпелся. Но Данька молчит, только поджимает губы. Пахнет спиртом. Валерка ни о чём не спрашивает. Осторожно промакивает следы от плети, неторопливо, тщательно, стараясь не причинить лишней боли. Потом ведёт обратно к шалашу. В котелке что-то тихо булькает. Пахнет приятно. Валерка зачерпывает, протягивает кружку: — Чабрец, ромашка аптечная и липовый цвет. Должны немного помочь. Данька делает большой глоток, морщится. — Горячо же! — с упрёком говорит Валерка. А Даньке хорошо. Кипяток на языке отвлекает от пламени в груди. Жаль, ненадолго. Они сидят у костра. Данька маленькими глотками пьёт Валеркино зелье. Валерка мурлычет себе под нос какую-то бодрую мелодию. — Валер, — вдруг говорит Данька. — У тебя бывает внутри огонь? — Конечно, — легко кивает Валерка, даже не задумываясь. — Огонь революции. Данька морщится. Нет, Валерка не понял. Другой огонь. Но объяснить не может, поэтому молчит. Они смотрят на догорающий костёр. Валерка больше не напевает, задумался. А у Даньки просто нет сил встать и дойти до шалаша. Ни на что больше нет сил. — Только важно, Дань, чтобы ты от этого огня внутри не перегорел, не сгорел. Данька кивает. Не о том огне говорит Валерка, но всё равно прав. *** Яшка возвращается без Ксанки. Валерка кричит, хватает товарища за грудки, незаслуженно обзывает трусом. Данька чувствует, как внутри разгорается, растёт, свирепеет. Он стоит у ивы, прижимаясь больной спиной к шершавой коре, и смотрит на воду. Пламя воет и лижет рёбра, но Данька ловит глазами солнечные блики и дышит. — А ты чего молчишь? — дёргает его Валерка. — Ну скажи, что он струсил. Скажи! — Не шуми, — отрезает Данька. Пламя внутри послушно успокаивается. Не гаснет, нет. Но подчиняется его воле, немного утихает. — Выходит, спасайся кто может? Так, что ли? — Яшка б не помог. — А ты бы её бросил?! Валерка слишком много говорит. — А толку? — обрывает его Данька. — И Ксанку бы не спас, и сам бы… Сгорел. — Эх, ты. — Валерка не понимает. Валерка не понимает, что огонь — другой. — Ждите меня тут. Если к вечеру не вернусь, пойдёшь ты… Валерка. Чем бы этот огонь ни был, как бы ни жёг, Данька с ним совладает. Плеть Лютого вытерпел — и с этим справится. Больше никто не сгорит.