Важные дела

Обычно Фёдор засиживался за работой или пил чай, возможно, играл на виолончели. Но сегодняшний день застал его врасплох. Все подсчёты сделаны, бумажная работа лежит в идеальном состоянии на рабочем столе, а выполнение грандиозного плана по очищению мира от грешников начнётся только через два месяца. Потому сейчас Достоевский сидел за столом, подперев голову на руку и катая по деревянной поверхности шариковую ручку. Любимая мягкая шапка лежала на тумбе, плащ повешен на спинку стула. Фёдор стал даже замечать за собой то, на что раньше ему было абсолютно наплевать. Он сильно исхудал, под глазами скопились увесистые синяки, которые даже слегка ощущались. Кожа настолько побелела, что от привычной врождённой бледности (которую Фёдор уже давно не видел), отличалась своей болезненностью. За всей этой рутиной мужчина забыл о себе. Но мысли разделялись лишь на два типа: «Я всё закончил раньше срока?» и «главное быть готовым, когда он появится». Он как раз-таки всегда самым первым прознавал, когда прекрасный Дост-кун ничем не занят. И появление его можно было распознать по нескольким признакам: Первый, на рабочем столе из красного дерева, на столе, который стоит в подвале, в который даже Гончаров, так обожающий Достоевского, боится носить чай, лежит какой-нибудь «подарочек»: записка с вырвиглазным цветом бумаги, кривым почерком и кучей крови в рисунках. Второй, в коридоре стоит шум, гул, земля трясётся, а так же какой-то чокнутый разражается смехом как настоящий псих. Третий, самый опасный, когда всё уже необратимо, в железную дверь подвала кто-то ломится. Настойчиво. И выкрикивает имя Фёдора. Сегодняшний день, естественно, не исключение. И вот, собственной персоной в час ночи заходит этот клоун. Со своей кошмарной улыбкой до ушей и глазами, так и говорящими, что сегодняшняя ночь пройдёт на славу, и Достоевскому бежать уже некуда. Он вприпрыжку подбегает к месту, где мужчина поднимает на него свой уставший взгляд, не отрывая голову от руки, и тотчас же бесцеремонно опирается на край стола, заглядывая Фёдору прямо в глаза. — Здравствуй, Прелесть! — эти бешенные нотки в его интонации предвещали точно что-то плохое. Достоевский знал, что Гоголю от него нужно, и с учетом того, что прямо сейчас ему действительно хочется чего-то интересного, он не игнорирует друга, а спокойно продолжает заводить беседу. — Добрый вечер, Николай. — У нас с Вами осталось одно важное дельце. — Николай берёт первый попавшийся под руку стул и подсаживается к Фёдору сбоку как можно ближе. — Какое же? — мужчина просто растягивает разговор, потому что уже давно знает цель каждого посещения его клоуном. — Впрочем, нет, их гораздо больше, но если я начну перечислять, то, боюсь, мы задержимся здесь до утра. — Николай завесил половину лица плащом, оставляя только хитро прищуренные глаза. — Начиная поцелуями и заканчивая Вашей смертью. Если последнего Достоевский вполне ожидал, и даже знал, ведь ему неоднократно при личных встречах об этом говорили, то от первого уставшие глаза слегка округлились, но тотчас же мужчина их прикрыл и приподнял уголки губ. Страсти накаляются, и Фёдору хочется узнать, что же будет дальше. Ведь Николай сегодня такой интриган. — Очень интересно, Николай. — мужчина уже повернулся полностью к Гоголю, все еще не открывая глаз, и закинул ногу на ногу. — Я могу счесть это как приглашение к началу действий? — теперь он распахнул свои красные глаза, чуть наклоняясь вперед и заглядывая в чужие белые дыры, засасывающие своей притягательностью. — А Вы так хотите начать? — И снова этот хитрый прищур. Благо, Николай уже снял плащ и повесил на спинку, возможно, чтобы повторить за собеседником, потому его надменную ухмылку можно было отлично рассмотреть. Ощущение, что он полностью чувствует свою безнаказанность к любым действиям в сторону Достоевского. — Несомненно — Фёдор наклонился еще чуть ближе — Ведь в любой момент мне вновь может подкинуться работа и я не смогу уделить Вам время — Начнём, как Вы и сказали, с поцелуев, а закончим, естетсвенно, моей кончиной — Он изящно сложил руки на ноге, которая была сверху, а улыбка поползла еще выше. Со стороны Гоголя послышалась усмешка. Он вытянул указательный палец, поводив им из стороны в сторону в своеобразном жесте «ай-ай-ай». — Вы торопитесь, любовь моя, — он перешёл на более тихий голос, — Начнём с того, что мне нужно Вас помыть. Удивительно, как этот человек противоречит сам себе. Но это раззадоривало только больше. Николай — загадка, хоть и кажется на первый взгляд проще книги для умственно-отсталых детей. — Отчего же, Николай? Я вроде чист, недавно мылся, — Теперь усмехнулся Фёдор, — Впрочем, если Вы настаиваете, то у меня нет шанса отказаться — Он расплылся в улыбке, в предвкушении чего-то столь волнующего и интересного, разрушающего его скуку. Впервые мужчина был рад тому, что его друг решил его навестить. — Хороший мальчик. В этот момент Фёдор широко распахнул глаза, глядя на Гоголя, который, кажется ни разу не смутился, ведь всё так же смотрел на него надменными и хитрыми глазами, торжествуя над ним. — Мальчик, не хотите ко мне на ручки? — Не стесняясь произнёс Николай. Что-то внутри Достоевского сломалось. Ему действительно этого захотелось. И он не понимал почему. Возможно потому, что он представил как эти сильные руки будут обвивать его, как зароются в тонкие тёмные волосы. Как будет удобно на его мягких бёдрах. Фёдор вновь улыбнулся и сощурился. — С удовольствием. С превеликим. — Идите ко мне. И он действительно встаёт, подходит вплотную к вальяжно развалившемуся Николаю и аккуратно перемахивает бёдрами через его ноги, плотно усаживаясь на его колени и положив ладони ему на плечи. Их взгляды встретились, и Фёдор сверху-вниз взглянул на друга, томно улыбаясь. — От Вашего взгляда меня бросает в дрожь. — тонкие пальцы осторожно заползли в светлые пряди, ощущая приятные импульсы возбуждения придерживаясь, чтобы лучше держаться, а так же отметив их мягкость и шелковистость. — Вы мне льстите — деликатно разложив руки на талии Достоевского и сминая ткань одежды пальцами. Фёдор прикрыл глаза в сладостном упоении от столь приятных прикосновений к своим упругим формам и обвил шею клоуна руками, почувствовав себя на весу. Николай поднимается, смещая руки со спины на чужие ягодицы и подхватывая мужчину на руки. — У Вас есть пижамка, Солнышко? — К сожалению, предпочитаю спать без одежды. — Безэмоцианально произносит горячим шёпотом Фёдор прямо на ушко Гоголю, ухмыляясь, заметив на его коже поток мурашек. Николай подошёл к выходу из холодного подвала, одной рукой поддерживая мужчину на руках, а второй отворяя массивную дверь, через которую даже террористам тяжело проломиться, а он смог. Смог даже унести с собой трофей. Шапка-ушанка и два плаща так и остались в тускло освещённом помещении, добавляя признаки того, что здесь недавно побывали люди. Дверь захлопнулась оглушительным скрипом и скрежетом, со свойственным ей весовым «бам!». Тем временем клоун заходит в спальню, так как легендарный подвал Фёдора находился в его же доме, подходит к шкафу, все еще удерживая балласт на руках с такой лёгкостью, будто Достоевский на его руках легче пёрышка, и отворяет дверцы по очереди, заглядывая, что есть у Фёдора в наличии такого, чтобы его можно было переодеть. Он выуживает из глубины нескудного гардероба длинную футболку и штаны, на случай, если он перестанет контролировать себя футболка мужчине окажется не такой длины, как приметил Гоголь. Чувствуя потихоньку соскальзывающего Фёдора, он тут же промурлыкал: — Солнышко, обнимите меня ножками. И Фёдор последовал просьбе, обхватив крепкий торс ногами. — Умничка — от этой сладкой похвалы хотелось одновременно и дать ему в лицо поскорее, и уже отдаться всем телом, расплываясь на кровати, которая к слову, совсем неподалёку. Но Николай, крепко обняв сидящего на ручках мужчину, направился прямиком в ванную комнату. Маленькую комнатку и просторную спальню отделяла всего пара шагов, поэтому клоун быстро оказался в ванной, он опустил Достоевского на тумбу, что, почему-то, стояла у него рядом с ванной. Наверняка пока лежит в ней, читает книги и кладёт на эту тумбу. Гоголь метнулся к двери, плотно закрывая её, а затем вновь вернулся к оставленному на пару секунд Фёдору. Тот заглянул в белые глаза и расплылся в тысячной за сегодняшний день ухмылке. Косым прищуром, он заглядывал в глубинки души, и даже понимая, что он мало чего может там разглядеть, он не перестаёт так нахально пялиться. На тумбочке сидеть, к слову, было достаточно тесно, даже не пошевелить толком руками. Но быть скованным, когда рядом стоит Николай не так уж не нравилось мужчине. — Не знаю, какому из двух искушений поддаться: приказать Вам раздеться или раздеть самому — спрашивает Николай, приложив ладонь к подбородку Достоевского и поднимая его лицо на себя. — Я бы устроил Вам, извините, стриптиз — Фёдор маняще наклоняется ближе — Да вот места маловато. Оставляю всё на Вас — он раздвинул ноги пошире и заправил прядь волос за левое ухо. — Думаю, занимательное было бы зрелище — промурлыкал Гоголь и дотронулся до воротника чужой рубахи холодными пальцами. Он начал расстёгивать первые несколько пуговиц, раскрывая воротник и нарочно проходясь по изящным шее и ключицам. Фёдор вновь покрывается мурашками от каждого прикосновения. Он следил за каждым движением Николая, оперевшись руками на тумбу сзади. — Всякий раз поражаюсь Вашей смелости, Николай — Гоголь вновь поднял взгляд на игриво произносящего его имя друга — Не каждый бы осмелился даже прикоснуться ко мне — он поёрзал, чтобы оказаться глазами чуть выше клоуна — Впрочем, если Вы до сих пор живы, вероятно, мне нравится то, что Вы делаете. Только сейчас, когда Николай в очередной раз усмехнулся, Фёдор понял, что он ведёт себя через чур тихо, спокойно и сдержанно для того поведения, которым он обычно скрашивает свои будни. Он непривычно спокоен и сосредоточен. Такое ощущение, будто перед ним не Гоголь вовсе, а кто-то другой. Николай не спеша ответил: — Не верю, что Вы бы стали убивать меня только из-за личного дискомфорта — он внезапно приблизился, встал между коленей Фёдора так, что его оголённая спина касалась стены. Его лицо было непривычно близко, а правую руку он уложил мужчине на подбородок, большим пальцем касаясь приоткрытых губ. От такой близости мужчина рефлекторно вздрагивает, но не отрывает пристального взгляда — Я нужен Вам, Солнышко, и если дело не в сексе, то в личной выгоде. — И он прав. Фёдор действительно его хочет. И уже давно. Руки уже полностью снимают с Достоевского рубашку, откидывая её с худых плеч. Гоголь нажимом открывает челюсть Достоевского и проскальзывает туда своими пальцами. Фёдор на пробу мазнул по ним языком, вновь отмечая, что только Николай пока может позволить себе такую роскошь. Достоевский хотел бы что-то ответить, но занятый рот не позволил это сделать, поэтому раздалось только глухое мычание, а взгляд метался с чужих рук на лицо. Он лишь прищурил глаза и выдавил подобие ухмылки. Без лишних разговоров Гоголь продолжил проталкиваться всё дальше в рот Достоевскому. Фёдор же понял столь дерзкий жест и принялся тщательно вылизывать чужие пальцы, играя с ними языком и самому наталкиваясь на них еще глубже. Пальцы проникали почти что ему в глотку, и воздух начал потихоньку уменьшаться в своём количестве. Вновь что-то невнятно промычав, мужчина почувствовал как внизу живота скрутился до боли приятный узел, отчего он невольно еле заметно закатил глаза, тот час же стараясь прийти в себя. — Вы такой милый, когда подчиняетесь, даже не хочется перерезать Вам глотку. — прозвучало прямо над ухом горячим шёпотом, опаляющим нежную кожу. Снова эта похвала, от которой колени начинают подрагивать. Николай как бы невзначай прикоснулся к ушку губами, вызывая новый бурный поток мурашек в теле Достоевского. Послышался глухой стон, который Фёдор был не в силах сдержать от прикосновения к его эрогенной зоне. И это забавляло клоуна еще сильнее. Последние движения были более медленными, но проникающими в горло. И когда с неприличным хлюпаньем пальцы вышли изо рта, мужчина понял, что наконец может вновь начать дышать. Оттого он опустил взгляд в пол и приоткрыл рот, делая постепенные глубокие вдохи. Николай осмотрел свои пальцы. На них скопилась вязкая слюна. Что же, Достоевский достойно поработал, потому что когда пальцы раздвинулись в сторону, слюна полетела вниз. Он с ухмылкой изучал сие явление, а затем вновь прижал Фёдора, проводя еще влажными пальцами ему по губам. Почувствовав это, мужчина вжал голову в плечи, и снова поднял взгляд на Гоголя. — Мы увлеклись — он внезапно стал серьёзным и без ухмылки посмотрел на друга пронизывающим взглядом. — Остальное снимите с себя сами. Услышав команду, Фёдор не стал препираться, а спокойно принялся расстёгивать ширинку и ремень на собственных брюках. Он делал это медленно и осторожно, чтобы трясущимися руками не запутаться. Пряжка ударилась о пол, когда штаны упали с щиколоток. Следом полетело и бельё. Полностью обнаженный мужчина чуть свёл ноги, не привыкший, что на него смотрят таким пристальным взглядом, когда он без одежды. Николай осмотрел его с ног до головы. Он еле слышно фыркнул и в лице не изменился. Обнажённое тело может возбудить физически, но не психологически — это всего лишь формальности. Интересны эмоции, стоны, выражение лица и ответная реакция, а к этому он намерен прийти позже. Клоун подходит к крану и подставляет запястье под воду, контролируя воду, чтобы она не была слишком холодная для этого хрупкого фарфорового тельца. — Встаньте под воду, душа моя — он в полуобороте посмотрел на сжавшегося на тумбе Достоевского, который просто пристально наблюдал за всеми действиями. Он послушно встал, переставил худощавую ногу через бортик и встал под напор воды, покрывшись мурашками от приятной температуры. Гоголь берёт в руки гель, выдавливает немного себе на ладонь и, прикоснувшись к чужой груди, начал растирать его по всему телу. Он делал это чрезмерно мягко и приятно, скользит то в самый низ к паху, то вновь поднимаясь вверх, проходясь по талии, рёбрам и соскам. Федор наблюдал за каждым движением умелых рук, вздрагивая от каждого прикосновения к чувствительным местам. Ему требовалась поистине большая выдержка, чтобы не издать какой-нибудь звук. Удивительно, как Николай таким спокойным взглядом прожигает его насквозь и не совершает лишних действий. Его лицо абсолютно спокойно, даже несмотря на то, что в штанах ему наверняка сейчас тесно до лёгкой боли, в то время как Фёдор вздрагивает так, будто выдаёт сам себя (хотя он возбудился еще с момента, когда Гоголь его раздевал). — Вода слишком холодная? — как бы невзначай задал вопрос, делает вид, будто бы ни о чём и не догадывается. Бесит. — Нет, вода отличная. — Смотрите, если будет холодно — говорите. Поелозив руками по шее и плечам, он произносит: — Любовь моя, повернитесь спинкой — Фёдор смиренно выполняет. Поворачивается спиной и опирается руками на стену, продолжая смотреть уже в пол. Руки начинают блуждать по телу с особой жадностью, проходятся по спине, спускаются на ягодицы. На последнем они затупились на минуту, что Фёдор даже задумался что там с ним. Но тут же ахнул, когда Гоголь сжал его мягкие формы. Он еще раз прошёлся по спине, вновь! опустившись на ягодицы, в этот раз уже раздвигая их и проникая двумя пальцами. Фёдор вздрогнул, Николай, нащупав анальное отверстие, немного помассировал его, а затем резко вошёл по одной фаланге, совершая поступательные движения. Когда пальцы проникли в Достоевского, он и вовсе не сдержался и протяжно простонал, откинув голову. Не столько от приятных ощущений, сколько от неожиданности и боли. И вот, казалось бы, этот жестокий говнюк всё понял и сейчас они доставят друг другу удовольствие без всего этого цирка, но Гоголь вытаскивает пальцы и выключает воду. — Мы закончили — мучительные слова, отозвавшиеся у мужчины в голове эхом. Достоевский понял, что задержал дыхание, потому шумно выдохнул и вновь повернулся к Гоголю лицом. Пока тот подходил за одеждой, Фёдор вновь перелез через бортик ванной на трясущихся ногах. Клоун подошёл с футболкой в руках. — Поднимите ручки — мужчина слушается. Нацепив на Достоевского футболку, Николай осмотрел его. — Как думаете, стоит ли Вам еще и штаны надевать? — он с ухмылкой прошёл взглядом снизу-вверх — Оно Вам как платье. Фёдор начинает раздражаться. «Господи, да лучше сорви ты уже ее к черту и возьми меня» — мимолётно пронеслось в голове. — Сейчас по ночам жарко, так что не стоит. — Все прошло практически гладко, но нотки раздражения все-таки веяли от Достоевского. И Николай прекрасно знал чем он был раздражён. Но ему нравилось издеваться над человеком, который всегда самый главный и умный, а сейчас подстраивается максимально под него, дабы всё уже нормально срослось. — Не беспокойтесь, душа моя, скоро всё будет — Гоголь аккуратно погладил худощавые плечи и протянул руку — пройдёмте в Ваши покои. — Фёдор протягивает руку в ответ, и Николай притягивает его к себе, поднимая на руки и вынося из ванной комнаты. Они дошли до спальни, до кровати, и клоун положил на неё тело Достоевского, нависнув сверху. Они не прерывали зрительного контакта в течение нескольких минут. Следующие действия с Фёдора: он не выдерживает, когда сильная рука скользнула по внутренней стороне бедра, поглаживая её и сжимая. Он притягивает Гоголя за щёки и впивается в его губы жадным поцелуем. Желанным поцелуем. Не спеша отвечает и Николай, второй рукой поглаживая шею Фёдора. Первая скользит под длинную футболку, задевая соски и одними пальцами походясь по рёбрам, вызывая у принимающего волны мурашек. Фёдор был доволен, что на этот раз его не оставили без внимания. Столь безумный поцелуй высасывал душу, и это именно то, чего Фёдор желал последние полчаса. Но он заканчивается, когда руки из-под футболки выползают, а воздух между парнями заканчивается. С пошлым чмоком они оторвались друг от друга, и Фёдор судорожно отдышался. Он точно был доволен происходящим. Но слегка обижен, что приходится дышать. Но Гоголь больше не оставит его обделённым. Он снимает с Достоевского только недавно надетую на него футболку, проходясь по всему телу холодными пальцами. Это нравилось. Он начинает покрывать всю бледную кожу долгими поцелуями, начиная с шеи, спускаясь к ключицам и расцеловывая грудь с особым вниманием. Фёдор под ним уже не стесняется постанывать и скулить, прогибаясь в пояснице. Он зарылся в светлые волосы на затылке, немного оттягивая назад и получая от этого еще больше импульсов. Когда горячий язык добрался до паха, мужчина ощутил, как Николай перехватил его член у основания. — Я хочу, чтобы Вы попросили меня об этом — произнёс клоун, взглянув на извивающегося под ним Фёдора и большим пальцем надавил на головку, от чего из желанных им уст раздался еще один протяжный стон. Еще более сладкий и ласкающий уши, чем остальные предыдущие. — Вы же хотите этого, прелесть? Достоевский не выглядел прямо сейчас как человек, который хотел у кого-то что-то вымаливать или вообще разговаривать, но он понимал, что без этого он не получит того наслаждения, которое желают. — Умоляю… — глаза зажмурились, ведь, расплывшись в садисткой ухмылке Гоголь провёл рукой по всему стволу — умоляю… отсоси мне уже… Гоголю этого хватает. Он без лишних церемоний вбирает член в рот, проходясь языком по каждой выпирающей венке. Сверху послышался стон. Предвкушение от прекрасного голоска бурлит в Николае, и он продолжает доставлять любимому удовольствие. Он берёт глубже, головка утыкается ему в горло и он тоже не удерживается от того, чтобы заскулить, когда рука Достоевского рефлекторно сжимает волосы на его затылке. Николай привыкает и устанавливает темп. Сладостные стоны такого обычно серьёзного, строгого и непоколебимого Фёдора очень нравились, ведь Гоголь первый, кто смог довести его до такого состояния. Когда тело Достоевского начало подрагивать сильнее обычного, Николай понял — сейчас, и засунул член в горло до упора, стараясь дышать носом. Скулёж в сочетании с предвещающим оргазмом Фёдора — идеальное сочетание, которое Гоголь запомнит точно как лучшие звуки в мире. Сладкие судороги начали трясти мужчину во все стороны, и даже Гоголь, прижимающий его бёдра к кровати еле справлялся. Горячее семя заполнило рот, и Николай вернулся в сидячее положение. Достоевский смотрел на него томным взглядом, тяжело дыша, но тотчас же опомнился. — Все в порядке? — видит и слышит, как с гулким звуком Николай всё проглатывает. В награждение за такой великодушный поступок Фёдор садится на кровати, облизывает губы и притягивает лицо Гоголя к своему, плотно, но нежно впившись самым нежным поцелуем, на который он был способен. Отстранившись, он заметил всё не сходившую с чужого лица ухмылку. — Спасибо, Солнышко. — Гоголь обхватил чужую талию и завалился на подушки. Он нащупал руками одеяло и наугад укрыл обоих, крепко прижимая разгорячённое тело худощавого гения к себе — Спите сладко.