Thorns

      Одинокая слезинка блестит в неясном свете, скатываясь по лицу Феликса, несмотря на все отчаянные попытки её сдержать. Глаза Хёнджина пристально следят за ней. Он кладёт два пальца на подбородок Ли, чтобы приподнять голову и взглянуть как следует на все синяки и раны, покрывающие кожу. Его рука задерживается всего на секунду, прежде чем большой палец ловит слезинку и вытирает её. Феликс слегка морщится, когда соль попадает прямо в одну из ранок на скуле.       Это даже забавно, что Хёнджин всегда ощущается именно так.       Горько-сладко.       Красивее розы, но вместо лепестков лишь колючие шипы. Жестокий, даже когда пытается быть нежным. Он приносит боль и муку всему, чего касается самыми кончиками своих пальцев. Даже когда всё, чего ему хочется, это смахнуть Феликсу слёзы, Хёнджин каким-то образом заставляет раны на его лице болеть ещё сильнее.       — Кто сделал это с тобой? — спрашивает он дрожащим от нескрываемой ярости голосом.       Феликс никогда не видел Хёнджина таким злым. На самом деле, он наблюдает за тем, как тот стоит, тело напряжено, челюсть сжата, а голос будто упал на пару октав по сравнению с тем, как он обычно говорит; Феликс спрашивает у самого себя, видел ли он Хёнджина злым вообще когда-либо.       Тот раз, когда Хёнджин приставил нож к горлу Феликса, после того как его парни продавали наркотики на территории банды Хвана, не шёл ни в какое сравнение. Сейчас это больше похоже на какую-то невинную шутку, потому что теперь Феликс понимает, что Хёнджин далеко не импульсивный, когда он злится. Его кожа ощущается ледяной. Глаза темнеют. Он выглядит ужасающе спокойно, словно на том месте, где у обычных людей находится сердце, у него — зияющая пустота.       Но его трясёт от злости. Хван Хёнджин может скрывать столько ярости, что если бы не близость их тел и рука лежащая на щеке Феликса, тот бы и не заметил, что Хёнджин мелко дрожит, как спящий вулкан готовый извергнуться в любую секунду.       То, что до такого состояния его довели всего лишь пара порезов и синяков на лице Ли, заставляет что-то необъяснимое вдруг затеплиться в груди. На мгновение он почти позволяет себе насладиться касанием, прижаться щекой к мягкой ладони Хёнджина. Почти.       В итоге он отталкивает его руку и делает шаг назад.       — Не твоё собачье дело.       — Феликс, — предупреждение.       Пугающе холодный, не принимающий возражений взгляд его голубых глаз мелкими иголочками колет каждый участок кожи, на который падает. Тон его голоса заставил бы подчиниться любому его приказу сотню мужчин. Но не его. Не Феликса. У него всегда был иммунитет к природной способности Хвана к подавлению воли, и, возможно, именно это и стало причиной того, что Хёнджин был так одержим идеей уничтожить его банду сильнее, чем любую другую, соперничающую с ним. У Хванов было много врагов, куда более могущественных, чем Ли Феликс, и всё-таки его банда как будто всегда была их главной целью.       Возможно, дело в том, какими прямолинейными, смелыми и отчасти вызывающими были их методы для банды такой малой власти, по сравнению с династией Хван. Возможно, дело в том, как Феликс морщил нос, когда смеялся, издеваясь над ним, чем заставлял глаза Хёнджина широко распахиваться от такой вопиющей наглости. Возможно, дело в том, что как бы сильно Хёнджин не ненавидел Феликса, он был готов уничтожить любого, кто посмел бы его коснуться.       — Твоя банда не единственная, с которой у нас тёрки, — сдаётся Феликс.       — Я в курсе, — Хёнджин в один шаг преодолевает и без того мизерное расстояние между ними. Слёзы больше не текут по лицу Феликса, но в неровном свете его глаза всё ещё блестят от влаги. — Я спрашиваю, кто сделал это.       — Я в курсе, — повторяет Феликс, его тон меняется, возвращаясь к привычному издевательскому и полному бахвальства. — И я говорю тебе отъебаться от меня.       У Хёнджина закипает кровь так, как если бы она хотела расплавить его вены. Всё должно было быть совсем не так. Изначально, Хёнджин отправил своих людей на территорию Ли, чтобы притащить его к нему и преподать урок после того, как он узнал, что его прихлебалы стащили очередную партию наркотиков у него из-под носа. Они не должны были обнаружить его лежащим посреди улицы в отключке. Хёнджин не должен был просить их медика обработать его раны и оставить отдыхать до тех пор, пока он не придёт в себя.       И он чертовски уверен, что не должен был чувствовать то, что он чувствует сейчас, на расстоянии волоска от своего заклятого врага, так близко, что он мог бы посчитать каждую веснушку на его лице и каждую венку, проступающую через синяки, даже в таком скудно освещённом помещении, как их офис.       — Почему тебя вообще это волнует? — продолжает Феликс. — Собираешься послать им корзинку фруктов в благодарность, что они наконец-то преподали мне урок, которого я, по твоему мнению, давно заслуживаю?       — Я собираюсь содрать с них кожу живьём, — слова срываются с языка Хёнджина быстрее, чем он успевает об этом подумать. Он выплёвывает их в порыве гнева, слишком громко кипящем в нём, чтобы его можно было вместить в такое тихое местечко, как мысль.       И впервые в жизни Хёнджин видит, как смягчается взгляд Феликса.       — Почему?       Вопрос эхом резонирует в сознании Хёнджина. Почему?       Что он чувствует? Это какое-то извращённое чувство собственности к своему врагу, словно только он, и больше никто, может причинять ему боль? Это ощущение проигрыша в каком-то ничтожном соревновании, потому что кто-то смог добраться до Феликса раньше него? Или он просто хочет, чтобы Феликс принадлежал только ему?       Хёнджин отводит глаза и зачёсывает волосы цвета воронова крыла назад. Он не замечает, как взгляд Феликса следует за татуировками на приоткрывшемся предплечье, проходит по складкам чёрного пиджака, пока не останавливается на чернилах на шее. Его всё ещё потрясывает, венка на его шее пульсирует в такт сердцебиению.       — Забудь. Просто иди домой.       — Нет, — возражает Феликс, рука поднимается к подбородку и жёстко цепляет его, чтобы повернуть голову и заставить снова взглянуть на него. — Почему тебя так волнует, что кто-то навредил мне? Разве это не то, чего ты хочешь?       Я не знаю, чего я, блять, хочу.       — Всё, чего я хочу, чтобы ты убрал свои блядские руки с моего лица и вернулся на свою территорию, — врёт он.       Хватка Феликса на его челюсти усиливается. Большой палец уверенно спускается вниз, крепко прижимаясь теперь к бьющейся вене на горле Хёнджина. Наверное, он сходит с ума.       — Почему бы тебе не закончить работу, Хёнджин, а? Я прямо здесь, совсем один, на твоей территории. Ты мог бы убить меня. Забрать мою территорию. Почему ты отправляешь меня домой, словно я какой-то слабак? — низко рычит Феликс, его дыхание опаляет губы Хёнджина с каждым произнесённым словом. — Мне не нужна твоя ёбаная жалость.       Что-то щёлкает в Хёнджине. Прежде чем он осознаёт это, он хватает Феликса за плечи и давит до тех пор, пока тот не оказывается прижатым спиной к стене, младший морщится, когда его рука дёргается, чтобы коснуться раненного плеча. Но гримаса боли быстро сменяется чем-то новым, электризующая боль в плече забывается, стоит только Феликсу почувствовать прикосновение чего-то острого к своей шее. Лезвие ощущается холодным, резко контрастируя с теплом тела Хёнджина, который прижимается к нему. Когда Феликс осознаёт, что ему некуда бежать, запертому в комнате и прижатому к стене самым опасным мужчиной в городе, с приставленным к шее ножом, в его глазах на мгновение вспыхивает нечто, напоминающее страх. Но оно пропадает так быстро, что Хёнджин бы не заметил его, стоило ему лишь моргнуть. Вместо этого, губы Феликса растягиваются в улыбке, кровь начинает сочиться из вновь открывшейся ранки на нижней губе.        — Бесить тебя так забавно, — задушено говорит Феликс.       Когда Хёнджин чувствует, как расслабляется тело его врага под ним, его руки проводят по бокам, чтобы устроиться на бёдрах, ярость отступает, чтобы дать дорогу чему-то иному. Феликс закрывает глаза, отчего ещё одна слезинка бежит по его лицу.       В полном замешательстве Хёнджин спрашивает самого себя, почему Феликс ведёт себя так, словно сейчас умрёт. Это заставляет его осознать, что у руки, прижимающей нож к шее Ли, никогда не хватило бы силы, чтобы полоснуть по ней и закончить всё. Феликс думает, что погибнет, потому что он этого не знает.       Хван Хёнджин осознаёт, что неважно, сколько крови побывало на его руках за все эти годы, он не смог бы жить дальше, если бы причинил вред Ли Феликсу.       — Блять, — выдыхает он, ослабляя хватку на ноже до тех пор, пока он не выскальзывает из его руки и не падает на пол.       Лязг металла заставляет Феликса распахнуть глаза. То, как он смотрит на Хёнджина снизу вверх, с губ срывается напряжённый вздох, брови взмывают в удивлении, шоколадные радужки почти исчезают за его расширенными зрачками… это всё становится последней каплей для воспалённого рассудка Хёнджина.       Он сжимает в кулаке воротник феликсовой кофты и тянет его на себя, врезаясь своими губами в его. Феликс на вкус как кровь и слёзы, он морщится, когда резкая боль пронзает его раненную губу, но не отстраняется. Он не может. Вместо этого, он прижимается сильнее, настойчиво отвечая на поцелуй, зарываясь руками в волосы Хёнджина и так отчаянно выдыхая ему в рот, словно каждое касание языка Хвана — это кислород для его изголодавшихся по воздуху лёгких. Это заразно, то, как руки шарят по его телу, ища всё, к чему можно прикоснуться, за что можно зацепиться, и Феликс довольно быстро начинает подражать Хёнджину в попытке изучить тело старшего.       — Хёнджин, — выстанывает он имя, и это зашифрованная мольба, которую его враг сразу же понимает, потому что он моментально спускается поцелуями на его челюсть, затем шею, пальцы ныряют под чёрный свитер.       Когда Хёнджин снимает его, обнажённая кожа Феликса становится для него сюрпризом. На белоснежном полотне тут и там расплываются пятна всех оттенков красного, лилового и зелёного.       Эти цвета уже давненько не вызывали в Хёнджине никаких эмоций, ни боли в груди, ни скрученности в животе, постепенно становясь обыденностью, однако вот он — лицо морщится от боли, как только он замечает эти следы. Они ощущаются так неправильно на коже Феликса.       Лёгкими касаниями самых кончиков пальцев он проводит по мышце, пульсирующей под тяжело вздымающимся животом Феликса.       — Я в порядке, — усмехаясь, отвечает он на немой вопрос.       — Я не спрашивал, — Хёнджин приходит в себя и с тем его движения неожиданно становятся грубее, настойчивее, словно освобождённые словами одобрения.       Он вызывает у Феликса тихий стон, когда накрывает его член сквозь грубую ткань джинсов. Это не самые приятные ощущения, однако они оба зашли слишком далеко, чтобы обращать на это внимания, их тела хотят ничего иного, кроме как быть так близко, как это возможно по человеческим меркам. И всё-таки, у Хёнджина не бесконечное терпение, так что спустя каких-то несколько мгновений он почти срывает джинсы с Феликса вместе с его бельём.       Его налившийся, твёрдый член крепко стоит, заставляя слюну во рту Хёнджина вдруг собраться, пока он достаёт свой и трётся им. Когда Хёнджин подносит два пальца к губам Феликса, тот инстинктивно пускает их внутрь и обводит языком вокруг них. Не отрывая взгляд от Хёнджина, он открывает рот, высовывая язык и позволяя его слюне стекать по руке старшего до тех пор, пока она не становится достаточно влажной.       — Ох, я бы назвал тебя такими словами сейчас, — бормочет Хёнджин себе под нос.       Он обхватывает своей смоченной в чужой слюне рукой оба их члена, пальцы достаточно длинные, чтобы прижать их друг к другу.       — Называй меня, как тебе угодно, — рука Феликса снова перемещается на шею Хёнджина, легко хватая его за горло, чтобы потянуть ближе к себе и выдохнуть ещё больше похоти в его рот. — Только прикасайся ко мне.       Хёнджин ухмыляется, когда начинает водить по обоим их членам, наслаждаясь тем, как Феликс дёргается и истекает предэякулятом под ним.       — Ты будешь умолять меня, как маленькая шлюшка, если я остановлюсь? — Я трахну тебя, как маленькая шлюшка, если ты остановишься, — сладко улыбается он в ответ, зубы резко сжимаются на полной нижней губе Хёнджина, когда он чувствует, что его рука задвигалась быстрее вверх и вниз. — Дерьмо.       Бёдра Феликса дрожат, когда он с трудом толкается в кулак Хёнджина, ноги слишком сильно ослабли от побоев, чтобы позволить ему двигаться свободнее. Отчаявшийся, он давит на плечи Хёнджина до тех пор, пока он не отпускает его и не опускается на колени. Холодный лунный свет отражается в пронзительных голубых глазах, пока он вопросительно смотрит на Феликса.       — Больно, — объясняет Феликс, сползая по стене и почти застонав от облегчения, когда мышцы на ногах перестаёт тянуть так сильно, как только он садится.       Хёнджин подползает ближе, лаская синяки на феликсовых ногах. Он сбрасывает свой пиджак и раскладывает его на полу.       — Ложись. Я сейчас вернусь, — говорит он.       Когда он приходит обратно со смазкой, презервативами и подушкой, его взгляд фиксируется на том, как Феликс разлёгся на его пиджаке, обнажённый и безбожно красивый, с темнеющими на нежной коже отметинами. Когда он подкладывает подушку ему под голову, Феликс смотрит на Хёнджина из-под влажных ресниц, но на его губах всё ещё играет эта самодовольная улыбка.       Это даже забавно, что Феликс всегда ощущается именно так.       Горько-сладко.       Когда Хёнджин растягивает его пальцами чересчур грубо, Феликс матерится, как заправский моряк, но не существует звука, им издаваемого, который бы не заставил бежать мурашки по всему телу Хёнджина. И когда член Хёнджина наконец входит в него, он пропускает пальцы в чёрные как смоль волосы и тянет достаточно сильно, чтобы кожа на голове заболела, но только для того, чтобы приглушить сладкие стоны грязным поцелуем.       — Сильнее, — выдыхает Феликс.       Хёнджин не подчиняется, сохраняя медленный и осторожный темп несмотря на то, что ему требуется всё его самообладание, чтобы прямо сейчас не разрушить этого прекрасного мужчину.       — Я сделаю тебе больно.       — Я знаю, — руки Феликса ныряют под хёнджинову рубашку и сцепляются на спине. — Сильнее.       Хёнджин рычит, капли пота стекают по его лицу. Он откидывается, чтобы сесть на колени, ему слишком жарко, чтобы оставаться полностью одетым, тогда как Феликс — это ничем не скрытые участки сухих мышц и оголённой кожи, так что он дёргает галстук, чтобы ослабить его, и расстёгивает несколько верхних пуговиц на рубашке, просто чтобы было легче дышать. Рука Феликса почти моментально хватает чёрный галстук, крепко наматывает его себе на кулак, и он тянет на себя Хёнджина так, что у того почти кружится голова.       Эти блядские пальцы быстро ложатся на шею Хёнджина снова, и касание лёгкое лишь поначалу, но, когда Феликс поднимает взгляд на старшего, глаза полуприкрыты и полны нескрываемой похоти, они долго держат зрительный контакт, пока Хёнджин вырисовывает небольшие круги бёдрами, член глубоко в теле Феликса, и воздух между ними наполняется чем-то, что никто из них не может верно определить.       Это до странного похоже на доверие.       Между ними устанавливается своего рода тайное понимание, когда волна жара проходит сквозь их тела, и в этот же момент Хёнджин почти полностью выходит из Феликса, чтобы грубо толкнуться к него с резким шлепком бёдер о ягодицы, феликсовы пальцы крепче сжимаются вокруг хёнджиновой шеи.       — Ба-ха-а— Блять, — удаётся произнести Феликсу между глубоких, гортанных стонов, его член дёргается и жалко истекает предэякулятом на живот, когда он видит, как Хёнджин слегка закатывает глаза от наслаждения.       Синяки на его спине болят от каждого толчка, раскачивающего его вверх и вниз, когда единственная преграда между ним и жёстким полом — это тонкая ткань хёнджинова пиджака. Феликсу нравится это чувство. Ему нравится, как жжение от синяков сливается с жаром, охватывающим низ его живота, нравится это постоянное напоминание, что Хван Хёнджин — это мужчина, который делает больно.       Феликсу нравится, как по-блядски его член сочится естественной смазкой, когда он понимает, что Хёнджин полностью отдаёт себя ему несмотря на то, что он может сжать его горло чуть дольше, чуть сильнее, в любой момент, потому что это то, что они делают. Это то, что они всегда делали. Наёбывали друг друга, убивали прихвостней друг друга, воровали друг у друга, но глубоко внутри они оба отчаянно хранили секрет, что ничто в мире не заставит их причинить реальный вред друг другу.       Их отношения были построены на корысти и боли, сплетённых с неозвученным доверием, и то, как их тела двигались в этот момент, было воплощением того, как выглядели бы их самые потаённые мысли, обращённые в реальность.       Когда Феликс наконец отпускает горло Хёнджина, тот жадно глотает воздух, бёдра слегка замирают, когда он утыкается лицом в плечо Ли. Спустя всего несколько толчков внутри влажного жара он кончает, его тело неконтролируемо трясётся, пока он изливается в презерватив, но он не останавливается. Ему хочется почувствовать, как его главный враг сжимается вокруг него, хочется увидеть, как его глаза закатятся куда-то в череп, а губы приоткроются в немом стоне, ему ничего не хочется больше, чем увидеть как Ли Феликс полностью падёт.       Постанывая от сверхстимуляции с каждым шлепком бёдер, Хёнджин закидывает одну из ног Феликса себе на плечо и обхватывает тонкими пальцами его член. Он проводит по нему в том же темпе, что и толкается внутри, сквозь размытый фокус наблюдая, как младший откидывает голову назад, подставляя шею, на которой можно разглядеть каждую венку, пульсирующую под влажной от пота кожей.       Тон его стонов становится выше, мышцы на животе выступают, когда всё тело напрягается. Когда Хёнджин чувствует, как Феликс напрягается вокруг его чувствительного члена, ему приходится прикусить нежную плоть феликсова бедра, чтобы не закричать. Он чувствует, как оргазм Феликса проходит сквозь него, чувствует, как он пульсирует вокруг его члена, слышит, как его ногти царапают деревянный пол его офиса, видит белёсые струи спермы на лиловой плоти.       Бёдра Хёнджина отчаянно дрожат, когда он, наконец, перестаёт двигаться. Он изо всех сил старается не отключиться прямо на Феликсе. Хёнджин продолжает стоять на коленях, член опадает, всё ещё находясь внутри. Он не может оторвать глаз от движений феликсова адамова яблока, когда тот сглатывает и тяжело вздыхает. Среди этого пьянящего похотью тумана, Хёнджин вдруг ловит себя на мысли, что Феликс — самое красивое существо, которое он когда-либо видел, и, честно говоря, он не уверен, что не произнёс это вслух.       Позже, когда они разваливаются на кровати Хёнджина после заслуженного душа, оба понимают, что Феликс не останется на ночь. Они оба знают, что, как только Феликс ступит за порог этого здания, они снова вернутся к жизни опасных шуток и безжалостного соревнования. Однако сейчас, они — просто комок сплетённых конечностей меж простыней, лежащие лицом друг к другу, а их головы наполовину утопают в подушках. Рука Хёнджина ласкает лицо Феликса, большой палец бездумно обводит каждую веснушку, пока не ловит слезинку на скуле.       — Кто сделал это с тобой? — снова пытается Хёнджин, но в этот раз его голос мягкий.       Феликс улыбается ему. Его маленькая ладошка поднимается, чтобы лечь поверх его руки. Лунный свет освещает его каждую чёрточку, вырисовывая неясную картину его лица в темноте. Он двигается чуть ближе и оставляет невесомый, как пёрышко, поцелуй в уголке хёнджиновых губ.       — Я обещаю себе, я пришлю тебе их головы на блядском серебряном блюдечке, когда разберусь с ними, — шепчет Феликс ему в губы.       Хёнджин довольно смеётся. Ему этого более чем достаточно.