Глубокий колодец

Во дворе тихо. Страшно? Исчез со стен колодца кислотно-синий свет мигалок. Вечерами поздними во дворах ни единой души, ветра нет, безлюдно: стреляй — и никто не спасёт, не поможет, не заметит. Некому будет. Вася на собственной шкуре убедился, но ублюдок немного просчитался — отдыхал в морге, оставив после себя масляно поблёскивающую лужу. Огонёк сигареты был ярким, но совсем недолгим — истлевал, курил Вася быстро, глубоко затягиваясь. Ему не нравилось так. Невкусно, без всякого удовольствия — да надо было отвлечься хоть на что-то. Нервишки шалили. Миша прижался сзади — Вася рефлекторно дёрнулся, из дрожащих пальцев выпала недокуренная сигарета и пропала на дне колодца. Он посмотрел туда, но не смог ничего разобрать. Одни только крупные мазки. Серо. Ни единого светлого пятна. Бесконечные тёмные окна — пустые безжизненные глазницы квартир, ямы на асфальте, застарелые и глубокие, вереница бесцветных машин. Тихо. Ни звуков, ни цветов, точно старое немое кино. Всё это было немое кино. Бестолковое. — Прости меня. Васе тревожно. Кофе с ликёром ничуть не спасал — и не мог спасти. Его трясло. Пульсировала мерзко голова от перенапряжения и недосыпа, сердце всё никак не успокаивалось. Миша прошептал что-то еле слышно и осторожно развернул Васю лицом к себе, из крепкой хватки не выпуская. Руки его пахли начищенным металлом и горьким порохом. Опасно и хищно — недвусмысленно, не оставляя за собой ни капли сомнений, но пугая реальностью. В лоб. И не страшно ведь больше. Пальцы у Миши красивые, ладони загрубевшие, но теплом щекоча согревали. Вася трясся крупно: в окно без стеснения задувал холодный и влажный осенний ветер, но Миша точно решил, что это страх, липкая душащая паника. Напрягся, выпрямился. Он сам вменил себе в вину случившееся и начал жрать себя ответственностью. — Всё нормально, не переживай. Миша насупился, поник — не поверил. Ему, наверное, хотелось выпить, залить по привычке любое переживание, спиртом из сердца выжигая. Но держался. Может — ради, может — вопреки. Взгляд у него был щенячий, тоскливый и немного пристыженный: глаз на Васю он не поднимал, не пытался оправдаться. Тишина квартиры успокаивала — не раздражала, не казалась неправильной. Они не зажгли свет, будто бы всё чего-то боялись, и во мраке Вася едва ли заметил, как по щеке Миши бесшумно скатилась крупная слеза. Он плакал беззвучно, не всхлипывал и не скулил. — Я должен был защитить. Вася растёр осторожно его слёзы, мокрую щёку поцеловал и за ухом погладил — мягко и почти не касаясь, прошёлся пальцами по затылку и макушке, растрепал прилизанные кудри. Миша замер. Думал о чём-то своём, а потом, подгадав момент, ткнулся лбом холодным в ладонь, носом к запястью притёрся щекотно. Но слёзы всё текли. — Ты защитил.