Частица моего сердца

      Шёл третий час, концерт подходил к концу. Наша команда доигрывала последние ноты «Малиновой лады», а люди допевали заключительные слова известной хитовой песни. Оставалось попрощаться с нашими обожаемыми фанатами и фанатками, и мы спокойно могли пойти отдыхать. По запланированному плану представляем всех участников нашей музыкальной группы «GAYAZOV$ BROTHER$», и, под громкие крики фанаток, удаляемся за кулисы. Тимур, что всегда отличался детским озорством, с тяжестью выдыхает и плюхается на диван, хватаясь при падении за полотенце, что висело на спинке стула неподалёку. Брат с охом обтирает лицо от пота, в прямом смысле впитавшийся в ткань тёплой ветровки. Тур состоял из разных городов, каждый день приходилось переезжать из одного климата в другой — переодеваться по погоде не было возможности. Вчера мы выступали в Москве, где достаточно дождливо и холодно, несмотря на то, что сейчас середина лета. Сегодняшним городом стал Геленджик, температура здесь достигала до 27-ми градусов жары, и это только ночью. Боюсь представить, что здесь творится днём. Одежда не менялась с прошлого города, поэтому нам было вдвойне тяжелее выступать из-за духоты. Совсем плохо было Тимуру, его мучили симптомы простуды и высокая температура. Несмотря на недомогание и хреновое самочувствие, брат решился идти до конца тура. Я обтер льющий с лица пот выделенным для меня полотенцем, после чего бросаю взгляд на младшего брата. Тот выглядел гораздо хуже, чем сегодня вечером, когда мы только приехали сюда. Пришлось подойти и приложить руку к взмокшему лбу. Температура была высокой, более 38-ми, это можно было и без термометра определить. — Может, стоит отменить завтрашний концерт? Отлежишься, хотя бы, — приседаю к брату, всматриваясь в его блестящие из-за болезни глаза. Мой бедный братик, как же ему тяжело. — Нет-нет! Я справлюсь, — ох, он всегда был ответственным. — Не стоит, это просто простуда. Посплю ночку, станет легче. — Без лекарств ты можешь заболеть ещё больше, — протягиваю коробку с салфетками Тимуру, он тут же сморкается в один из них. — Давай возьмём выходной? — Ильяс, я сказал нет! — голос брата осип после концерта, он старался больше всех для публики. — Я выдержу, бро.       Я с чувством сожаления смотрел на брата, пока тот высмаркивался в бумажные платки. В голове творилась каша, тело побаливало после активных прыжков на сцене. Но никому не было сейчас так плохо, как моему Тимурке. Не знаю, как давно я стал его называть своим, ведь мы давно вышли из того состояния, когда держались друг за друга. Бедность в семье заставила нас хорошо сблизиться. Мы всегда стояли спиной к спине, и если кто-то выходил из строя, каждый беспокоился за второго. Неспешно усаживаюсь на колени и обнимаю брата за плечи, поднося губы ко лбу. Температура, и правда, была очень высокой. — Ильяс… — Тимур охает от слабости и хлюпает забитым носом. — Что ты делаешь? Заболеешь. — Не бойся. Болеть, значит, болеть обоим. Помнишь? Брат за брата. — Помню. Но это не относится к простуде, — младший чихает, чем напоминает мне маленького котёнка. — Ох. — Ложись, солнце. Чем раньше уснёшь, тем лучше.       Целую брата во взмокший лоб, укладывая его голову на подушку, и встаю в полный рост. Хватаю со стула рядом сложенный втрое плед, что небрежно расправляю в руках, и укрываю им Тимура. Он вновь хлюпает носом и под пледом обнимает себя от холода. Его тело тряслось, словно осиновый лист. Я понимал, брата мучили озноб и ломка. Мне было очень грустно за него, потому что не мог помочь ему сейчас. Каждая проблема решалась, но только не эта. Сбрасываю с торса кожаную жилетку и выключаю раздражающий глаза свет. За дверью слышались суматоха и гул людей, что выходили за пределы ночного клуба. Отправление в следующий город планировалось только через 2 часа. Сбрасываю с ног жаркие кроссовки, после чего забираюсь к брату под шерстяной плед, с особой осторожностью прижимая дрожащее тело к своему. Диван был предназначен явно не для двух людей, приходилось подсуетиться, чтобы найти удобную для нас позу. Когда все стало комфортно, я укрываю себя и Тимура пледом, перекидывая его верхнюю конечность за спину, заставляя тем самым обнять меня. Младшего сильно знобило, он тесно жался к моему разгоряченному телу, ближе к источнику тепла, словно к грелке. — Ильяс, — Тими утыкается носом в мою шею, какой раз хлюпая, и болезненно хрипит. — Мне так плохо. — Знаю, солнце. Знаю, — поглаживаю брата по плечу, второй рукой смахивая с его головы промокшую насквозь повязку, и сбрасываю ее на пол. — Ты весь мокрый. Давай разденемся? — И что, потом опять одеваться? — Донесу на руках до автобуса.       Пришлось вновь потревожить больного брата, встаю и укладываю парня на всей плоскости дивана. Стягиваю с Тимура белую шерстяную толстовку, что насквозь промокла, хоть выжимай, а следом и кожаные штаны. Сквозь темноту всматриваюсь в глаза и вижу, что брат не сводил с меня взгляда, изредка хлюпая носом. — Ильяс, — делает короткую паузу. — Можно тебя спросить? — О чем? — детский энтузиазм заметно ушел на второй план, что было волнительным для меня. Когда брат так ведёт себя, я настораживаюсь. — Почему ты не хочешь завести себе девушку? Ты ведь красивый, ласковый, заботливый, добрый. Я могу подобрать тысячу прилагательных под твое описание. Но, все же, почему?       Этот вопрос застал меня врасплох. Последнее время я, и правда, забылся об отношениях. Желание встречаться с кем-то отбилось, когда мы стали популярной музыкальной группой. А все из-за того, что в один день я задумался о своих чувствах к брату. Я стал слишком чувственным к его состоянию, чувствам, взглядам. Часто засматривался на него во время завтрака, когда тот сонный копался в ненавистной ему манной каше с комочками, ведь слова матери о полезном питании не проходили мимо него. Или, когда он спал в постели и сдвигал брови во сне из-за кошмаров, которые он так боялся с детства. Любые заигрывания фанаток игнорировались мной, в отличие от брата, что уделял после концерта своё внимание почти каждой девушке, несмотря на его усталость. В этом мире меня успокаивало только одно — мой брат, который находился рядом со мной всегда. — Не хочу никого, — одним движением развязываю шнурки и стягиваю кроссовки с ног Тимы, тут же откидывая их на пол. — Не время. — Не время? Тебе 27 лет, Ильяс, — брат прикрывает нос рукой, после чего чихает. — Будь здоров. И что с того? Не хочу никого. — Но, все же, почему?       Навязчивость брата выводила из себя. Он мало понимал людей, что не хотели продолжать разговор, и все равно допытывал у них ответы на свои вопросы. Наша разница в возрасте не так уж и огромна, но поведение значительно отличалось. Я по характеру пошел в отца, достаточно твёрд и груб моментами, могу дать сдачи и ввязаться в драку, если это было необходимо. В отличие от моего брата, он пошел в матушку, озорной и харизматичный, но моментами навязчивый и вредный. Пару раз приходилось воспитывать его прямо на сцене, когда его озорство превосходило все допустимые границы. Его тоже понять можно, у парня играли гормоны, молодой организм требовал адреналина и риска, но у всего был свой предел. — Тим, не будь таким навязчивым, — отвечаю с раздражением в голосе. Чувствую, как сдвинулись мои брови в переносице. — Это тебя не касается. — Хочешь сказать, что твои проблемы — не мое дело? Ты мой брат, Ильяс, не забывай об этом, — Тимур со вздохом поднимается с дивана и включает светильник неподалёку, освещая комнату тусклым светом. — Мои отношения — не твое дело. Это уж точно тебя не должно касаться. — У тебя явно какие-то проблемы, раз закрываешься от меня. Ты всегда мне рассказывал о своих девочках в школе, и в медицинском коллеже было также. Как только мы подались в музыку, ты начал отдаляться. — Ты раздуваешь проблему из пустого места. Ложись спать, иначе температура поднимется, — выключаю светильник одним нажимом. — Не уходи от разговора, — брат включает светильник вновь, не на шутку раздражаясь. — Ильяс, скажи мне, что тебя гложет? Ты в последнее время отдалился от всех, кто тебя окружает. — Хотел сказать, что ты ещё мелкий, чтобы знать об этом, но, боюсь, ты обидишься, — я знал, что пожалею о своих словах. — Хватит меня называть мелким! Мне 24, вообще-то, давно не ребёнок! — брат смешно топает ногой, а я усмехаюсь, складывая руки на груди и нависая над ним. Он был на полголовы меньше меня, да и в теле мне не выигрывал, так как частенько старался избежать походы в спортзал, сколько бы я его не затаскивал туда. Телом мелкий никогда похвастаться не мог, он и в школе был щуплым. Приходилось постоять за него. — Ты будешь мелким даже в 40 лет, можешь не надеяться на другую судьбу, — усмехаюсь от того, как смешно стискивает зубы братишка. — Такой забавный. — Ты меня специально сейчас злишь! Тебе нравится, когда я злюсь. — Конечно, прям так и пытаюсь выводить тебя из себя, — с сарказмом закатываю глаза. — Ответь на мой вопрос. Я имею право знать. — Так, хватит, — заметно выхожу из строя от навязчивости. — Ложись спать. — Не лягу, — опять его вредность вступила в силу. И он ещё говорит, что не является ребёнком. — Тимур, ещё слово, и ты получишь, — беру его за руку и подмечаю, что температура все-таки выросла. Ладонь была огненной. — Нет! — Тимур с яростью вырывается, но я ему не даю этого сделать, с силой стискивая кисть пальцами. — Мне больно! — Ты бредишь. Давай ты ляжешь, и я вызову тебе врача. У тебя температура высокая. — Пусти меня!       Как бы мне не хотелось успокоить брата, я понимал: он начал бредить. Организм во время простуды требовал покоя, но Тимур изнурял себя до чертиков, что дошло до осложнений. На ум ничего не пришло, как подхватить младшего брата на руки и прижать к себе, словно маленького ребёнка. Тимур слабо вырывался, ведь слабость тоже давала о себе знать, и через пару минут принял поражение, кидая на меня неодобрительный взгляд. Он был больной и уставший, а глаза болезненно блестели на свету. Усаживаюсь на диван, с особой осторожностью укладывая его голову себе на плечо. Бедняга, совсем вымотался. — Ну, и не рассказывай, — пробубнил он. — Ну, и не надо. — Ты частица моего сердца, Тимур, — касаюсь губами его горящей щеки. — Мне ни одна девушка так не нужна, как ты.       На это младший ничего не ответил. Кожей шеи я почувствовал его слабую улыбку, что сопровождалась спокойным дыханием. Тимур, наконец, уснул сладким сном, который так был ему необходим. Укрываю брата пледом и слабо покачиваю, на ухо напевая татарскую колыбель, что пела нам когда-то мать.       Я не знаю, в каком смысле воспринял признание Тимур. Как бы он ни понял мои слова — это высказывание будет нести свою правду. Тимур всегда будет частицей моего сердца, занимая в нем главное и значительное место, в отличие от любого другого человека. Я люблю брата по-своему сильно, и любая его боль — моя боль.

Он кредо мое, что подарит мне полёт. Раньше был, как лёд, танцует и поет. И нас никто не найдёт.