Тёмный человек.

      Говорят, если долго всматриваться во тьму, то вскоре она посмотрит на тебя в ответ. Вы верите в это?       Я сидела на прохладном полу в своей комнате. По правую руку стояла кружка с бледно-коричневым практически холодным чаем. Всё выходило очень печально.       Полнейшую тишину нарушали завывания ветра за окном и размеренный ход часов, чья стрелка перевалила за шесть вечера. Солнце уже зашло за горизонт, мир погрузился в тоскливый мрак. Я жила достаточно высоко, чтобы свет фонарей не попадал в мою комнату. И меня практически обволакивала темнота, если бы не свет из коридора. Я не отводила глаз от светлой, будто золотой щели из под двери. Она свидетельствовала о том, что они все еще не спят. Да не только она, справедливости ради, а также их отдаленные голоса на повышенных тонах, смех, говор женщины из телевизора, лязг приборов о посуду и звон бутылок.       Я отхлебнула остывший чай. Да, выходило печально. Сегодня они слишком задержались, что очень не нравилось моему желудку. Мой взгляд был прикован к золотой полосе у пола, казалось, если я посмотрю на нее еще минуту, еще секунду, еще немного, вот, вот сейчас, сейчас, она погаснет. Но она не исчезала.       Это происходило редко, но метко. Почему-то они задерживались именно тогда, когда у меня не было возможности поесть до них. Сегодня все еще более или менее обходилось, и если сейчас моя комната напоминала просто тюремную камеру, откуда я не могу, но хочу выйти, то в те редкие моменты она была бункером — единственным безопасным местом, откуда я даже выходить не стала бы. Впервые это было, когда мне было 10 лет.       В тот день в школе нам задали написать сочинение “Чего я боюсь?” Придя домой, я долго сидела над черновиком и пыталась вспомнить, чего же я боюсь. Я уже было собралась писать, что боюсь темноты, когда услышала, как открывается входная дверь. Тогда я напряглась, так как по звуку ключа в замке я понимала, что сейчас что-то начнется. “Колет в пальцах, так всегда надвигается беда”. После послышались невнятные её слова. Она возмущалась, даже, вроде бы, звала меня.       Я снова отхлебнула чай.       Но мне тогда объективно повезло. Я заперлась у себя в комнате, и она обо мне забыла. Она ходила по квартире и о чем-то ругалась, кидала вещи, и даже, пожалуй, плакала, но потом снова начинала кричать и проклинать все на свете. Для нее я была самой плохой, эгоисткой, той, кто не будет плакать на их похоронах (что, видимо, имело для нее первостепенную важность). Никому не советую услышать в 10 лет о смерти родителей из уст самих родителей, к тому же с обвинениями. Сидя на кровати и обнимая игрушку, я молилась, чтобы она как можно скорее пошла спать.       Тогда я поняла, чего я действительно боюсь, боюсь более всего на свете. На следующий урок я принесла сочинение о том, что главный мой страх — это темнота. Но на самом деле темнота всегда была моим единственным союзником. Она — или, даже может быть, он — была моим верным компаньоном в тех осадах, что мне приходилось держать. Если бы они увидели, что из моей комнаты идет свет, то они бы понял, что там кто-то есть. А никого там быть не должно. Они даже не представляют, сколько электричества я сэкономила.       Из размышлений меня вывел громкий возглас ее, на который также громко отреагировал он. Я неосознанно затаила дыхание. Как любят говорить в новостях “мы будем следить за развитием событий”. Я дернулась, чтобы встать, взять кружку и подслушать через стенку их разговор (не обо мне ли они говорят, не светят ли мне какие-нибудь проблемы), но остановила свой порыв. В сущности, это было уже не так важно. Снова завыл ветер.       С самого детства мне нравилось прятаться в темноте. Быть в темноте. Единственноt, чему я научилась, живя с ними — это растворятся во мраке. Жить, как живет сама Тишина. А живет она, бесспорно, тихо. Каждый человек оставляет какие-то следы после себя, минимальные, — не в ту сторону повернута ручка кружки, карандаш лежит не так — но только не я. Зайдя после меня в комнату, никто не догадается, что там кто-то был. Я знаю все места на полу, на которые лучше не наступать, когда глубокой ночью пробираешься на кухню. В комнате я хранила тарелку, чтобы не доставать тарелку из общей горы. Свою ложку, чтобы не доставать в полной тишине ложку из общей кучи. И, конечно же, кружку, но для того, чтобы с помощью нее лучше слышать, когда они уходят спать.       Моей подругой была тишина, а моим другом — темнота. Я научилось ориентироваться в мраке, знала наизусть, что где лежит. Могла донести до комнаты кружку полную чая, не пролив ни капли в кромешной темноте. Большая часть моей жизни прошла именно в тьме. “Здесь только я и мой мрак”.       Они снова заговорили на повышенных тонах, срываясь на крик. Кружка остановилась на полпути ко рту, рука еле дрогнула. Я прислушалась — шагов к моей комнате не было. Непростительно шумно выдохнув, ощутила треснутыми изжеванными губами холодный чай. Бог давно не слышит моих молитв.       Когда каждый, как бестолковый мотылек, стремился на свет — везде включить люстры, лампы — я стремилась оставаться в темноте. Когда все боялись темноту из-за чего-то, для меня в темноте было безопасно. Но так ли безжизненна тьма, как нам это кажется уже в сознательном возрасте? Можете ли вы быть полностью уверены, что, поворачиваясь к черному углу спиной, на вас оттуда никто не смотрит? Не наблюдает ли за вами кто-то из темной комнаты, мимо которой вы проходите? Если долгое время олицетворять чернь и всматриваться в нее так, как всматриваешься в лицо человека, однажды она распахнет глаза.       С ним я встретилась, думаю, случайно. Также как и сейчас я сидела на полу, облокотившись на кровать, в полной темноте, и также ждала, когда они уйдут спать. Хоть свет уже не горел, но я слышала, что они еще не заснули. Я впилась взглядом в черное пальто, что висело у меня в комнате, и думала ни о чем. Мысли возились в голове очень медленно, растягиваясь и забываясь, не высказавшись до конца. Нужно было просто ждать и я послушно ждала. Нужно было слушать и я слушала. Но что-то очень странно вывело меня из глубины себя. Я совру, если скажу, что что-то увидела. Это он меня увидел. А я это почувствовала и машинально повернула голову туда, откуда как будто повеяло холодом. И лишь тогда я увидела его.       Первое, на что я обратила внимание — его красные глаза. Это было самое светлое в нем. Но не смотря на это, даже они казались еле различимыми. После я увидела его большие ветвистые рога, выходящие, на удивление, из висков. В потемках они казались сложной паутиной. Он был весьма высок, рога доходили практически до потолка. Опустив взгляд ниже, я действительно ужаснулась — самое страшное в нем были длинные когти. У него не было пальцев как таковых, лишь когти, которые чем-то напоминали грабли, настолько вытянутыми они были. И они шевелились; то сжимались, то разжимались, и так медленно, практически гипнотически. Когти были на уровне ручки двери, в углу рядом с которой он стоял. И он все смотрел на меня не прерываясь. А я смотрела в ответ. Не скажу, сколько времени тогда прошло, но когда я отвела от него взгляд на секунду, в углу уже никого не было.       И после того дня он стал ко мне приходить. Стоял все в том же углу. Было ли мне страшно? Нет. Впервые за долгое время мне было не одиноко. Он не делал мне ничего плохого, и даже не собирался. Смотря в его глаза, я будто понимала, что он хочет мне сказать, а говорил он, что мне нечего бояться. И я ему поверила. Так я перестала боятся не только саму тьму, но и то, что жило в ней. О, я бы даже сказала, он и был тьмой. Он есть везде. Каждая темнота, мрак и сумрак, что ты видишь, — это часть его. Он повсюду, оттого мы и перестали замечать его. Но он никогда не переставал замечать нас. Да, он всегда нас видит. Он лучше всех знает, как выглядишь ты спящий. В темной комнате, думая, что ты один, ты никогда не был и не будешь один. Это он мне говорил каждый раз, когда приходил.       Идя по темному коридору на кухню или скрываясь в углу, я знала, что он где-то рядом, но не видела его. И лишь в моей комнате, все в том же углу между стеной и дверь, он вставал в весь свой рост и начинал бесшумно что-то рассказывать.       Он рассказывал в основном странные, иногда пугающие и жуткие вещи. Но я его слушала, всегда. Я хотела его слушать. Он рассказывал о том, что видит. Он говорит, что я не одна, что не причинит мне вреда. Он говорил, что все его забыли, забыли с тех древних времен, когда жил только страх. Когда он приходил ко всем в мраке пещеры, чуть позже во дворце. Он рассказывает, что его видят дети, но и они со временем забывают все. Но он никого не забыл и не забудет. Он есть то первозданное, кому не нужно, чтобы его помнили или в него верили, чтобы существовать. Его сущность есть бытие и время, он есть полотно, драпировка мира. Он будет всегда, а значит везде.       Он всегда уходит, но также всегда приходит назад. И я жду его. Всегда. Ведь больше мне не нужно быть одной. Но он приходит лишь в полной темноте, когда из светлого и горящего — твои глазные белки. И снова начинает свои рассказы, ведь он — история.       Со стороны кухни послышался перезвон падающих бутылок, складываемой в раковину посуды, редкие крики. Через несколько минут прогулок по квартире, они пошли спать. И они выключили свет. Неожиданно погасла полоса под дверь. Наступил беспроглядный мрак. Это наступило так резко, что я вздрогнула. С облегчением вздохнула — настало мое время.       Я допила весь чай. Через стеклянное дно кружки я увидела те самые красные глаза. Они снова смотрели на меня и были готовы рассказывать свои безмолвные истории.       Он снова стоял в углу и ждал. Это была безлунная облачная, самая темная ночь.       — И вот ты… что ж, присаживайся.       Он впервые сделал шаг. Сама тьма шагнула мне навстречу.       За окном завизжал ветер.