моя вечность

щёлк. щёлк. щёлк. чем ближе к двери, тем больше ноздри забивает запахом спирта с формалином. и чем-то ещё. чем-то, что отгоняет всех местных студентов, а деканат таскает платки, смоченные водой. подростки нередко устраивают проверки для новичков, отправляя их сюда, отчего они ходят запуганными ещё до начала практики. но тем лучше для них. скарамучча ещё на первом курсе уяснил одно простое правило: ты либо выучишься и сможешь работать патологоанатомом, либо ещё до конца первого семестра будешь плакаться в юбку матери, говоря о том, что твой выбор был неверным. скара таким не был. у скары нет права плакаться. и тем более нет юбки для этого. поэтому он прекрасно знает сколько ещё щелчков прозвучит, прежде, чем он распахнёт дурноизвестную дверь и сколько ещё понадобится, чтобы дойти до профессора. ровно десять щелчков, пять косых ухмылок с каждой стороны и целая вечность пронзающих взглядов. просто в какой-то момент дотторе поставили кураторам работы скарамуччи. остальные молились, давали взятки, что угодно, главное: "пожалуйста, можно мне другого куратора?". они были глупцами. с первого взгляда совершенно безумный и увлечённый лишь своим делом, профессор дотте - как называл его парень - оказался таким на самом деле. не было никаких тайных подоплёк, сокрытия личности и других выносящих мозги лишних драм. дотторе не стеснялся того, каким он был. он был всецело отдан своему делу, а дело ему. и это то, что скаре нравилось. лучше я буду с безумцем, чем с безумцами, одетых в людей. — мой дорогой подмастерье! взгляни какая красота, — дотте, уже полностью поглащённый своим занятием, небрежно махает рукой, пару капель крови с перчатки ударяются об кафель, — ещё свежак, сегодня утром привезли тёпленького. ну разве не прелесть? скара бросает взгляд туда, куда его так настойчиво тыкают и видит довольно-таки омерзительную картину даже для себя. опухоль внутри организма смотрела на него в ответ, а вокруг пары глаз пробивались чёрные волоски. — тератома? — вопрос больше риторический, потому что не узнать невозможно. — она самая! пришлось, конечно, попотеть, дабы перехватить тельце, но усилия напрасными не оказались. а теперь будь послушным мальчиком и подай вон тот скальпель, эти глазки прямо-таки умоляют вскрыть их, разве не милашки? щёлк. щёлк. щёлк. щёлк. дальше идёт два часа тишины. абсолютной. казалось бы, руки профессора настолько умелы, что ему подвластна тайная магия работать без звука. но то лишь скара уходил глубоко в свои мысли. не было никакого смысла наблюдать за работой. разрезать тело по лоскуткам, исследуя каждое сухожилие, вену и кость - не имело смысла. смысл был для дотте. но разве скара мог знать о нём? мужчина был неприступен и одинок в своей гениальности. казалось, скажи он о своих делах - всё равно не поймут. вполне возможно, что такой опыт уже и был, иначе бы стал дотте работать без единого ассистента? теорий может быть сто и больше, но скара здесь за другим. наблюдать, как выпирают вены на руках, пока мужчина достаёт затухшее навсегда сердце, за тихим хриплым дыханием, что издаётся при трудном разрезе, как скульптор выбивает своё творение, скальпель дотте проводит необычайно прямые линии. скара видел в этом свою, поломанную и завораживающую, эстетику. точнее было сказать: дотторе был его поломанной эстетикой. разве другим не хотелось бы знать, что их будут любить сломанными, искалеченными, уродливо безобразными, мёртвыми? скара желал вечности. и профессор стал его ковчегом. увлечённый мёртвыми больше, чем живыми, сам того не зная, он был для скары богом. пастором, который поведёт агнца в рай. тем, кто получит тело мальчишки после смерти и будет ковыряться там, вскрывать раны, обнажит его душу. скара имел отвратительную душу, которая жаждала любви. ...при жизни невозможно, но у него есть человек, который любит мёртвых гораздо больше, нежели живых. и главное: он всегда любовно оглаживал протез правой ноги. красота в отвратительности, верно же?