Ни души

Скрежет крышки над головой врывается в твой бессонный сон, отдается в крови свинцовой рябью. Явился, книжник. Ты не открываешь глаз — насмотрелась прошлой ночью в лесу, как он зажимал в меха твою почти-сестру и боялся лишний раз моргнуть. Придется теперь обходить эту лужайку стороной, пока чужие копыта и лапы не втопчут поглубже в землю жгучие крошки гостии. А ведь как славно гулять вчетвером в тех местах под желтым, как солнце, месяцем… Пришелец молчит над твоим ложем. Кожа старых перчаток скрипит, пока его пальцы поигрывают ремнем сумки. Ты не можешь пошевелиться, но тебе незачем. Видно, осталось в старике что-то от мужчины, если и он, как дурачки из окрестных деревень, забывает дышать над изгибом твоей груди. В замке нет ни одного зеркала, но после удачной охоты ваш сударик улыбается каждой из вас по очереди: «Милая, ты сегодня румянишься на всю округу. Во что тебя такую укутать, светлячок мой?». Ваша младшая любит его до одури в эти минуты — ясным, скуластым, будто луной омытым, с глазами глубже теней ночных — а ты немного скучаешь по морщинкам, в которых играет его ласка и смех. Он приедет скоро, через день-другой, а сейчас ты можешь дремать до ночи, чувствуя, как замедляется рядом чужой пульс, как безвольно опускаются руки. Можно будет позвать остальных: в старике крови точно побольше, чем в очередном крестьянском недоноске… Издалека, с холмов, долетает высокий женский крик. Пришелец напрягается. Ты легонько рыкаешь сквозь дрему. Не портила бы охоту, почти-сестра, все равно волки тебя не тронут. Старик не двигается снова, не тянется открывать свою сумку. Еще минута, и он опять застынет, забыв о холоде и вони, на которые все твои дурачки так чертыхаются себе под нос. Для вас самих все запахи мира давно сошлись в один. Дурачки, кстати, именно твои, не общие: кто ближе спит ко входу, у того больше гостей. Ты давно не завидуешь вашей младшей с ее любовно убранной спаленкой в глубине — чем бы дитя ни тешили, лишь бы не отбивало трапезы. … а нечистые мысли у старика ой как роятся. Но странные: не то сердитые, не то усталые. Тяжелее обычного за них ухватиться, оттянуть обратно на себя. Его пульс учащается снова, а потом он обращается к тебе на немецком. — Я знаю, что ты меня слышишь, — негромко, сухо, серьезно. — А ты знаешь, что твой жених делает с нашими женщинами. Он наконец лезет в сумку, чем-то шуршит. Пока ты поднимаешь разомлевшие от сытой дремы веки, пришелец кладет тебе между грудей неплотно свернутую тряпицу, а в ней… Будто каленое железо за тонкой прослойкой ткани. Ты думала, той ночью он разломил последнюю. — Это не чеснок, не шиповник и не местные распятия, — приговаривает он почти нараспев, с намеком приподнимая густые брови. — Если дернешься — будешь в ожогах, как Мина. Неровный красный след на левой стороне лба. Не очень глубокий, ты бы потом оправилась, тебе бы помогли. Ты выпускаешь когти, но руки лежат как прибитые. Тряпица на груди давит чем-то хуже пламени, хуже могильного камня. В горле поднимается глухое урчание. Словно не слыша, пришелец задирает подол твоей юбки, закидывает твои ноги на стенки гроба и забирается коленями на освободившееся место. Сумку он оставляет в пыли на полу. — Я не стал бы этого делать. Он расстегивает плащ. — Но все, кому я помогаю, рискуют здесь умереть. Высвобождает кончик ремня, по-прежнему не снимая перчаток. — Пусть знает, что даже тогда его зло не останется безнаказанным. Твое урчание переходит в вой. Дрянь на груди, кажется, вот-вот прожжет тебе платье, но под коленками уже немеет от холода. Ты чувствуешь морщинистую кожу перчаток у себя на бедрах. Слышишь тихое: — Знаешь, у людей они теплые по-другому. Я тебя растерзаю, старик, ты задохнешься здесь, ты отморозишь себе свой отросток, ты отсюда не выйдешь. Ты сжимаешься со всей силой двадцати человек. Он втягивает воздух сквозь зубы, будто наспех молится про себя, и подается вперед. Первый толчок ощущается резко, как укус. Второй и третий передышки не дают. Сквозь жар и холод в остальном теле ты тянешься когтями к рукам на своих бедрах, пытаясь уцепиться за перчатки, добраться до голой кожи. Пришелец держит расстояние между вами, держит твой взгляд. Держит ритм. Не улыбается, не хмурится, будто лицо оставил вместе с сумкой на полу. Там, за морем, этот человек отрезал голову другой твоей сестричке. Совсем маленькой. Тебе нечем плакать, кроме крови его лошадей. Твои сестры ответно стонут сквозь сон. Словно пытаясь перекрыть их, пришелец сообщает, от толчка к толчку: — До заката еще далеко. Я слежу. Дыхание рваными клубами вырывается у него изо рта. Такое же мерзко влажное и чуть теплое. — Не понимаю, что… он находит… в издевательстве над... спящими, — бормочет он, на секунду сбавляя ход. Ты вскидываешься, пытаясь толкнуть его в грудь ногами, но тряпица с груди сползает к шее, и ты едва успеваешь опустить бедра, чтобы гостия не впечаталась тебе в горло. Кажется, пришелец ахает вместе с тобой. — Не надо! Не надо. Потом я тебя все равно упокою. Это если у тебя будет «потом». Ты расслабляешься, пропуская его туда, куда до этого он вбивался силой. Пробуешь снова, не думая о раскаленном лезвии под горлом, нащупать его мысли, обвиться вокруг них, останься, побудь со мной еще, ты ведь так давно не… Слишком поздно. Его ноздри судорожно раздуваются, на скулах играют желваки, и на особо долгом толчке внутри разливается чужое жидкое тепло. Он смотрит на твою грудь, словно впервые ее увидел, а потом срывается с места и выскакивает из твоей кровати спиной вперед, застегиваясь на ходу. Осунулся, весь в испарине. Руки будут дрожать. Должны. Ты подтягиваешь к себе онемевшие в коленях ноги, и они падают обратно на кровать, как две колоды. Поймав отголосок еще и этой боли, младшая тихонько хнычет во сне. Он оборачивается на звук, вытирая ладонью пот вокруг рта. Запускает вторую руку в волосы: — Господи, Мина!.. Да, старик. Она тоже все слышала, наша почти-сестра. Теперь-то твои руки тебя подведут. Мысли еле движутся. Даже жжение под горлом и боль между ног едва держат их на плаву. Хочется лишь закрыть глаза, не быть в своем теле, закутаться в сон до заката. Дождаться. Ты не сразу чувствуешь кончик чего-то острого у себя на груди. Рука у старика не дрожит. *** Мягко вздохнув, Мина Харкер открывает глаза точно на закате. — Вы здесь, профессор? — Да, мадам, последние пару часов. — Он не прекращает писать в своем блокноте, лишь замедляется, чтобы ответить. Краем глаза он замечает, как Мина осторожно садится в своем заколдованном кругу, будто заново привыкая к телу. Ямочки на щеках, которые всегда являются к ее любезной улыбке, как пунктуальные гости к ужину, сегодня не спешат. Сделав над собой явное усилие, она снова подает голос: — Солнце садится. Будете ли вы пробовать… — Нет, нет, сегодня никакого гипноза, — он чуть не прибавляет «боже упаси». — Довольно и потрясений прошлой ночи, мадам Мина, пожалеем ваш организм. Никаких пассов по телу. Ни-ка-ких. Она по привычке открывает рот, чтобы возразить, что чувствует себя прекрасно, но вместо этого опускает плечи, разглядывая травинки вокруг себя. — Мне снова снилось что-то очень странное. Про человека без лица и… Я помню, как кричала… — Она мотает головой, собирает губы и щеки в подобие смешка. — Мне, верно, просто непривычно спать на голой земле. Не представляю, как это делают местные пастухи… Она жмурит покрасневшие глаза, прячет лицо в колени: — Простите, профессор, дайте мне минутку. Не знаю, что это со мной, вчера я была в полном порядке. — Конечно, дитя мое. Я буду поблизости. — Он встает, захлопывая блокнот. Прости, друг Джон, но такое бы и ты не включил ни в какие заметки. *** Колышек дымится в пустом гробу. Кончено. На этот раз прах хотя бы сухой. Ван Хельсинг переводит дух, пока Джон ищет, где пристроить остывающее тело Квинси. Им всем нужно будет утешение, но это потом, потом. — Мина, посмотри! — В глазах Джонатана загорается искорка, которая, должно быть, давно их не посещала. — Твой лоб снова чист! — Профессор, это правда? — Впервые за прошедшие сутки она смотрит на Ван Хельсинга с улыбкой — смотрит на него вообще — и ему остается лишь кивнуть. Вы больше не одна из них, дитя мое. Отныне и вовек.