Мечтатель

Сожалеть — это не про Джонни. Так говорила Бестия, Альт, даже засранец Керри Евродин с неизменным желанием прыгнуть выше собственной головы. Так говорила часть его проницательных фанатов, встречаемые им время от времени ублюдки и — особенно часто — так говорил сам Сильверхенд. Раньше он думал, что если умирать, то делать это с адреналином в венах, гитарой и улыбкой на лице. Даже когда вход в «Клуб 27» перегородила удача и ствол за пазухой, Джонни предпочёл взорвать его к хуям, нежели принимать подачки судьбы. Но теперь, когда глаза слепили фары улетающего вертолёта, а больное тело вдавливали в землю под десятками пушек у головы, сквозь помутнённое сознание он слышал вопрос Жизни: «Ты думаешь о Смерти?» Он думал. Когда ты остаёшься наедине, утопающий в несправедливости Найт-Сити и личной ненависти, мысли, в конце концов, начинают съедать заживо. Ему казалось, что после центральноамериканского конфликта более никто не смеет считать его безвольной куклой. До тех пор, пока сам не решил провести последний концерт, заглушив внутренних демонов наркотой и алкоголем. Да, Джонни думал о смерти. Но никогда не предполагал, что будет после неё. И, слушая изречения Арасаки о том, что существует что-то гораздо хуже погибели, он уверил: Джонни, мать его, Сильверхенд, умрёт ради принципов, либо не умрёт вовсе. И он готов проторчать в виде чёртовой энграммы хоть сотни лет, если конец этого цифрового ада ознаменуется не только собственным возвращением, но и местью. Горячей, кипящей и настолько взрывоопасной, что поразит каждого причастного, — потому что это в его стиле. А сожалеть — это совсем не про Джонни.

×××

— Удивлён, что на входе не поставили памятник в твою честь. — Чтобы Арасака сняла с меня штаны и вырезала каменный микроскопический член всем на обозрение? — А что, у тебя какие-то комплексы? Джонни поднимает скрещенную на груди руку только для того, чтобы показать нецензурный жест. Ви надеется, что смотрит в ответ с укором, но даже не сомневается в своём насмешливом взгляде. Синяя проекция перед ними никогда не мерцала. Ви отсчитывал секунды, но цифровая табличка оставалась лишь застывшим во времени надгробием с выделяющейся надписью:

Сукин сын, который никогда не сдавался. Легенда Найт-Сити.

Эта смесь современности с некогда популярными урнами с прахом кажется Ви удручающей шуткой. Металлические стены, образовывающие незамысловатый лабиринт, наводят на него такую тоску, что самому хочется вырезаться. Ви видел много смертей. Но каждый раз рядом с несчастливчиками было их тело, содранные импланты или родные (или не очень) люди, в крайнем случае – нажитые воспоминания, даже если это касалось пушечного мяса. Здесь же не было ничего. Кроме неподвижной синей таблички с короткой надписью и проходящими сквозь неё пальцами, а также могильной вазы в нижнем отсеке, реже, если совсем повезло, – какие-то личные вещи. У Джонни не было ни того, ни другого. — Придумываешь себе красивую эпитафию? Ви предпочёл бы гнить где-нибудь на свалке, нежели оставлять свою память здесь: среди одинаковых безлюдных коридоров, по соседству с черепашкой по имени Барри и занудным Сильверхендом. — А что ты посоветуешь? Джонни неопределённо водит плечами, вынимая изо рта сигарету: — «Мечтатель». — Вот так просто? Без язвительных шуток или типа того? — Твоё существование уже и есть шутка. А теперь ответь, почему мы торчим в этом царстве привидений вместо того, чтобы подъезжать к клубу Бестии? Всё-таки у Джонни было пару наиболее схожих особенностей с местным быдлом: во-первых, он прямолинеен и бестактен до мозга костей, а во-вторых, груб и обозлён как собака. Ви его не винит. Бросает последний взгляд на проекцию и плавно переводит его на серебристую поверхность, ведущую к выходу. Синяя табличка за его спиной исчезает на доли секунды.

×××

– Мило. – Неправильный ответ. – Оо, Джонни, это невероятно! – Фальшивое умиление на лице Ви переходит в неконтролируемое раздражение. Он старательно делает вид, что сейчас под ногами свадебная дорожка из роз, а не облёванный пол. – Просто бесподобно, и я, блять, в полном восторге!.. Сидящий на столе рокер одобрительно кивает, откидываясь всей спиной к стене. Ви не успевает добавить ещё пару нелестных предложений о том, какая Джонни скотина, только из-за накатывающей рвоты. Он подрывается с кровати и на этот раз успевает добежать до ванны, как раз вовремя склоняясь над унитазом. Энграмма за ним не следует. Мимо Сильверхенда пролетают все звуки внешнего мира. Он смотрит в потолок, слегка размытый по краям, – как и всё остальное в его глазах, – вспоминает. Они с Ви как пара «тупой и ещё тупее» (наиболее выгодная позиция, конечно, достаётся Джонни) в отнюдь не комедийном фильме. Вся их жизнь, насколько разной она бы не была, – чернуха, но Джонни вертится в ней с тех пор, как вылетел из своей недалёкой мамки, Ви – потому что так сложились обстоятельства. Джонни привык сражаться, выплёскивать из себя чувства и брать всё, что ему дают, не отдавая ничего взамен. У него, вроде как, даже цель была: свергнуть Богов–головорезов с верхушек подсвеченных небоскрёбов. Вот только за нравственного героя его по-прежнему никто не принимал. «Потому что в Арасака-таун погибли невинные люди, Джонни, герои не убивают невиновных». Было ли ему жаль их? Было, но совсем немного и совсем недолго. Ты не герой и блюстителем закона тоже не стал. После тебя остались только раритеные диски и парочка воспоминаний, и то – у стариков. Ви тоже боролся. Не против системы, а ради того, чтобы не скатиться по ней ещё ниже. Боролся за существование, за крышу над головой и более-менее приемлемую жрачку. У Ви не было цели, но зато была мечта: найти своё место, перестать марать руки в крови и прожить жизнь обычного человека. Он сам об этом говорил, но ведь у Джонни срывы на ровном месте и недоверие к людям, ему, в общем-то, насрать. Было. – Охуеть. Не ополаскиватель, а ядерная отрава для крыс. Ви выползает из ванны на трясущихся ногах, бледный и мокрый. Воротит языком ради собственного успокоение, потому что Сильверхенд молчит именно тогда, когда наёмнику требуется его пустой трёп. – Ты какой-то... – Ты сожалел о чём-нибудь? Тело Ви болит так, как будто он прошёл семь кругов Ада, в каждом из которые его сначала здорово напоили, а затем избили для профилактики. Часть из этого было правдой. Например то, что Джонни – тот ещё дьявол. – Тебе с первого пункта или с тысяча девяносто второго? Джонни телепортируется рядом с садящимся на кровать Ви. Тот тяжело плюхается и остаётся неподвижным, свешивая руки с колен и наклоняя голову. – И вообще, с чего тебя на разговоры по душам потянуло? – Становишься сам не свой. – И как давно ты это понял? – Может, – Джонни садится перед наёмников на колено, заглядывая в его лицо, – в твоей головёшке ненароком мысли какие появляются. – Если ты про свои воспоминания, то я вижу только бухло, концерты и беспорядочный секс. Примитивно, Джонни. Один балл за полное погружение. – Всё? У Ви уставший вид. Невысохшие капли воды текут вниз по подбородку и падают сквозь колено рокера. Наёмник следит за каждой из них, почему-то предполагая, что они оставят след на штанах Сильверхенда, но каждая разбивается стеклом о грязный пол. – Иногда вижу сон. Словно я иду по скользкой лестнице очень долгое время. Иногда вижу размытые фигуры без лиц, каждая из которых протягивает мне руку. Сначала я брал каждую из них. Некоторые помогали взобраться на несколько ступенек выше, а некоторые толкали вниз, поэтому ближе к вершине я научился игнорировать каждую. Но наверху. Джонни, наверху очень-очень много рук. И каждый раз лестница под ногами рассыпается и мне нужно схватить одну из них, чтобы спастись. Вижу знакомые фигуры среди толпы, но не знаю, кто из них сможет мне помочь. Хватаю на вид самую надежную. Ви резко вздыхает и запрокидывает голову. Мигрень поражает резкой болью. – Она держит крепко и на время я думаю, что сделал правильный выбор. Но, в конце концов, она отпускает. Отпускает, блять, Джонни! Я падаю в темноту и последнее, что вижу – это своё ебучее лицо. Каждый раз единственный, кто убивает меня – это я сам. Ты это хотел услышать?... В номере гостиницы наступает тишина. Ви дышит тяжело, словно после бега, но чувствует себя немного лучше. – Значит, у нас мало времени. Если ты готов, то собирай вещи и дельтуем отсюда. – Психиатерапевт из тебя никакой. – Я к тебе в мозгоправы не записывался. Но спасибо, что рассказал. Мне это понадобится. Ви коротко кивает и провожает его взглядом до двери. Ненароком замечает сделанную в порыве свободы Сильверхенда татуировку на своей руке. – А вот это – и правда очень мило. – Неправильный ответ. У Джонни задумчивый вид и ни грамма сочувствия. Он подставляет утреннему Солнцу лицо, не чувствуя тепла, и переваривает сказанные наёмником слова. Но ведь сожалеть – это совсем не про Джонни?

×××

–...Не я орал как девчонка. Солнце и пляжи – это то, за что стоит любить такие провонявшие трубами с говном города. Но и в этом есть минусы: солнце когда-нибудь скроется, а пляжи закроются на вечный ремонт, случись там какое-нибудь происшествие. Это у местной диктатуры называется «бережное отношение к гражданам», вот только те, кто их убивает, – и есть та самая власть. – Издеваешься? Да я там чуть коньки не отбросил. – Но было весело, скажи. Ви говорит честно, слегка прикрикивая от неуходящего детского восторга, игнорируя сверхсильно бьющееся сердце: – Да! Было весело, Джонни. Правда. – Здорово, что мы пришли сюда. День подходил к концу. Местная банда возле колеса обозрения разошлась десять минут назад, допивая пиво и пересказывая новоприбывшим товарищам невероятную историю от «да-блять-оно-не-крутится» до «Ви-это-мальчик-который-смог». Все вместе восхитились рукастым и смелым наёмником, но сами кататься не стали, поблагодарили и ушли восвояси слегка пошатываясь. – Тебе бы к своему старику заглянуть. – Сильверхенд привлекает внимание Ви, кивая на его тело. – Развлечения это хорошо, но какой от них смысл, если у тебя кости переломаны и хром барахлит. – Наверное, ты и прав. Загляну позже к Вику, в конце концов, я ему ещё долг не вернул. Нужно исправляться. Такой правильный, пиздец. Они снова смотрят на закат, но совсем недолго. Ви заходится в очередном приступе кровяного кашля и Джонни впервые смотрит сочувствующе, хотя даже не поворачивается в сторону напарника. – Потрахайся хоть напоследок, а то так и помрёшь девственником. Только пассию свою кровью не угощай. Говорит скорее для того, чтобы разбавить атмосферу, нежели ради издёвки. Ви понимает и улыбается, вытирая рукавом куртки кровь. – Извини, Джонни, но ты моя единственная и неповторимая любовь. Вопреки известному мнению, в характере Джонни были и плюсы: например, он никогда не бросался серьёзными словами, как это любил делать Ви, а ещё – был предан своей музыке, которая сделала его честным и верным себе. – Звучит хуёво. Ты, Ви, вышел так себе любовником. Наёмник рядом щурится по-детски хитро. – А может ты просто боишься показать свой микроскопический член? – Завались. Они сидели у пристани до позднего вечера, под частый смех и редкие ухмылки, вспоминая своё прошлое и думая о настоящем, но ни разу – о будущем. А затем посетили клинику, разбудив впервые уснувшего за неделю крепким сном Виктора. К счастью, тот не злился. Это же Ви.

×××

В Колумбарии по-прежнему угрюмо. Джонни уходит оттуда в одиночестве, отвлекаясь от боли в теле жгучим лёгкие никотином и думает, что стоит купить другие сигареты. «Потому что Ви такие бы не понравились». Но вот только его здесь нет. И больше никогда не будет. В его истерзанном, убитом и покалеченном теле тяжело, но привычно и знакомо. Он садится в старую, но любимую машину, включает радио и старается следить за дорогой под вновь исчезающее за горизонт солнце. Зачем ему сдался этот парнишка с гитарой и тираном-отцом – неизвестно, но и не важно. Этот парень напоминает Джонни его. Вот так просто. Даже футболка та же – глупая, неизвестно откуда откопанная. Он такой же, каким был он – легкомысленный мечтатель, жизнь которого начинала коситься под откос, но не увязла в пучине безысходного существования полностью. Джонни смотрел на этого парня и думал, что было бы неплохо, если бы он сам оставил после себя хоть что-то. Этого, наверное, ему и не хватало: человека, который смог бы протянуть руку и держать крепко, не отпуская. Человека, которого ты обучил сам, и который, в конце концов, вселил в тебя надежду. Джонни сожалел так сильно, как никогда. Но Ви бы сказал, что у него ещё есть шанс всё исправить.