Муки и шутовство

Сегодня слишком спокойно. Тишина душит, заливается в нос, рот, уши. Арлекин заражается ею и съёживается где-то в тенях, вдали от отдыхающего Странника. «Не смотри, не смотри!» — хочет завопить псих, но лишь безумно скалится, смотрит на него. Странник расслаблен — редкое состояние в этой безумной круговерти смертей, гнилостно-сладкий аромат беззащитности соблазняет хищников из глубин подсознания. Он лежит на боку спиной к стене, цепляясь за глупую предосторожность, которая уже не спасёт его, а наоборот, сделает лишь хуже. …ты кажется возомнил себя хищником, дорогуша? Решил, что можешь играть с нами на равных? Арлекин бесшумно вскакивает на ноги и набрасывается на дремавшего Странника. Они приходили ночью, когда все уже спали и не могли им помешать. Также вцеплялись, ломали, рвали… Странник пытается бороться с безумцем, но это бесполезно. Звери расселись вокруг него, ожидая очередного представления, но теперь-то всё будет иначе! Наконец-то он будет сильнее. Он, он, не они! Чёртовы кипящие слёзы, ползущие по лицу как противные насекомые! Они показывают его слабость, делая в глазах зверей жалким безжалостным ублюдком, каким он был и всегда. Он создан для того, чтобы забавлять других, но ему хочется разорвать их на куски, чтобы эта гримаса, которую все считали улыбкой стала животным оскалом. Ему нужен страх, а вызвать он может лишь смех. Он с кровью и болью доказывает зверям, что происходит из их породы. Но он всего лишь Арлекин. Безумец врезал Страннику в висок, отчего тот ненадолго затих. Сальные волосы разметались по сырым камням, глаза закрылись, а, самое главное, он перестал раздражать своими бессмысленными воплями и борьбой. Заткнулся. Арлекин разглядывал его в свете лампы — Странник был почти прекрасен. Маленький мальчик с огненной шевелюрой, нежной белой кожей и тогда ещё ангельской улыбкой был распят в холодном свете больничных ламп. Женщина ли, мужчина. Сейчас ему всё равно, он поддался тому зверю внутри себя. «Бери его, насилуй, кусай, оставляй следы, делай, что хочешь!» — кричал в нём «зверь» голосами из прошлого. «Покажи нам силу! Сделай так, чтобы и мы боялись тебя!» — их всегда слишком много для него одного. Он всегда изнемогал раньше, чем удовлетворял жажду каждого. Странник не приходил в себя, и Арлекин быстрым движением стащил куртку, откинул в сторону. Длиннопалая кисть проникла под рубашку, и он ощутил тёплую кожу под своей рукой. Пройдясь по плоскому животу, ладонь поднялась выше к впалой груди. «Один, два, три, «- пальцы любовно пересчитывали рёбра, затем он нащупал пульсации сердца. Первобытный ритм дурманящим веномом расползся по всему телу, отравляя мозг. Арлекин рванул вещь: та разлетелась на лоскуты, обнажая бледную, разодранную летописью шрамов кожу. Безумцу хотелось попробовать их на вкус и как можно сильнее укусить, но не для того, чтобы причинить боль, нет, а чтобы прочесть их историю. Сравнить со своей. Странник стал приходить в себя — пытался открыть глаза. Ему было холодно, Арлекин знал и это: его кожа покрылась мурашками. Но безумцу было всё равно, он продолжал рвать на нём плотную ткань брюк, ведь силы у него были, он мог справиться с любым препятствием! Теперь у него достаточно сил, не то, что раньше. Хрупкие кулачки едва ли могут покалечить, они скорее раззадоривают. Только от резкого удара ногой в переносицу слышен противный хруст и дикий вопль. Игры кончились. Странник пришёл в себя и попытался оттолкнуть Арлекина. — Значит, язык твоего тела лгал мне, ввёл в заблуждение! Тебя нужно наказать, маленький грязный врунишка, — прошипел шут ему в лицо, как только зажал его ноги между своими и схватил запястья, сдавливая их рукой и задирая над головой. Злоба клокотала в Арлекине от того, что он ошибся. Но напуганный Странник был ещё прекрасней. Страх заводил шута сильнее. Также как и их. Арлекин начал целовать его, грубо проникая глубже в рот, терзая его язык. Возбуждение раздирало всё тело: шут чувствовал, что ещё немного, и возбуждённый член разорвёт молнию на форменных брюках. «Ай-ай, нельзя портить форму. Ты нарушаешь правила, непослушный мальчик. Ты ведь знаешь, в чём ты виноват? «В том, что ты родился. В том, что ты неправильный. В том, что ты ещё жив.» Арлекин зарычал и вонзил скальпель между рёбер Странника, распарывая мягкие ткани. Разрез неаккуратный, злой, с неровными краями, похожий на раскрытый в немом крике рот. Шут со вздохом освободил орган и заодно сорвал со Странника последнюю ненужную чёрную ткань на бёдрах. Теперь он обнажен полностью, от холода камня он дрожал, но Арлекину было плевать. Он добился подчинения, не от него, а для него! «ВЫ видите?! Вы хорошо видите?! Вот вам! Вот! Жрите, он ваш!» Арлекина трясло от напряжения. Его челюсть сжималась, мышцы под рубашкой набухали, и ещё немного, и ткань разойдётся по швам. Он застыл на той тонкой грани, когда ещё можно сделать шаг назад. Да в Бездну всё! У зверей было много имён, и все они рвались из обманчиво-слабой плоти наружу. Арлекин рычал в его губы и кусал их до крови, а затем слизывал алые капли и кусал снова. Странник кричал и, кажется, рыдал: слёзы градом скатывались по щекам. Прозрачные капли смывали красные, солёный и металлический вкус смешались воедино. «Да, вот так. Слёзы — это хорошо. Они украшают тебя, маленькая марионетка. Но во всём нужно знать меру. Ты ведь не хочешь разучиться дышать?» Арлекин наслаждался, чувствовал себя как-то по-особому. Ему осточертели вопли Странника, и он ударил его вновь. Мужчина будто нарочно застонал громче, заорал, будто пытаясь докричаться до Бога и его ангелов. Арлекин заткнул ему рот рукой, раздвинул ноги и примерился ко входу — тот самый прекрасный миг, который скрывал в себе что-то тайное, непознанное и даже чудесное. Тот самый ужасный миг, который скрывал в себе что-то неестественное, грязное, мерзкое. Обезумевший шут расковырял пальцами рану, вымазываясь в крови. Сколько разных жидкостей! Кровь, слюна, слёзы, семя — как жирные слизняки. Все они — противные склизские слизняки с раздутым эго. Арлекин быстро исправился и, размазав кровь и слюну по стволу, резко вошёл в мягкие, неподатливые ткани, зашипев от боли. Он не пускал его внутрь себя, ублюдок! Но это дело поправимо легко. Мы ведь не сделаем друг другу больно, правда, малыш? Шут стремительно ударил ещё раз, чтобы показать ему, что всё-таки нужно расслабиться! Пустить туда, куда никто не стремился попасть, но сейчас жаждал он. Странник, бледный как смерть, уже не кричал, а хрипел, натужно кашлял. Пневмоторакс. Он помнил это слово, огненными искрами прожигавшее веки. Арлекин, закрыл глаза, чтобы всплыла та самая картина, и он услышал свои стон и крики, смешивая прошлое и настоящее, в котором другое тело двигалось под ним, извиваясь и умоляя прекратить. Шут запрокинул голову вверх, выдавливая нервный смех — он снова хотел кончить, как и тогда. Тысяча вольт оргазма и, как всегда, никакого удовольствия… Арлекин открыл глаза, опустил голову вниз — огненные кольца волос, доходящие до острых скул, заслонили лицо. — Я хочу любить, хочу, чтобы ты стонал от удовольствия под моим натиском. Но ты молчишь, неблагодарный! Из-под закрытых глаз Странника продолжали сочиться багровые слёзы, словно пузырящаяся весельем кровь Арлекина, когда его рвали сзади санитары, пытаясь проникнуть в него. Шут двигался быстро, стремительно проникая вглубь сухих и упругих тканей, безумно дёргался. Он чувствовал сопротивление: Странник из последних сил отталкивал член, не желая чувствовать его в себе. Кровь свистела из раны. Арлекин не мог больше смеяться, зная, что он тоже когда-то пытался освободить себя от чужого проникновения. Это они лишили меня счастья, а я лишаю счастья других. Арлекин сбивчиво просил прощения, но Страннику это не нужно было. Шут сжал сильнее его запястье и вогнал член до упора. Прорычал ещё раз слова раскаяния в его ухо и укусил за хрящ, прокусывая его, отрывая: зверю под маской хотелось кусать дальше и слушать тихое мычание из уст. Арлекин жарко целовал губы, освободив рот от руки, и Странник задышал. Ненадолго он делился с ним его же вкусом, высасывая из него всё живое. Душил и двигался… Снова душил. Сильнее проникая. Странник терял сознание. Задыхаясь. Обмяк, но Арлекин не остановился, продолжал двигаться, не ощущая больше сопротивления с его стороны. А после отпустил, но не вышел — не мог лишить орган тепла чужого тела. Наоборот словно удав обвился вокруг Странника, сдавливая в железных объятиях. Узловатые пальцы невесомо огладили внутреннюю сторону бедра Странника, собирая влагу. Арлекин вытянул руку, будто красуясь моментом. Моё семя! Чувствуя привкус крови и всё той же знакомой уже вязкой мутной жидкости. Арлекин просил Странника заснуть навсегда за себя и за него. Их сны были бы общими. Шуту не хотелось, чтобы этот вечно перерождающийся беглец жил с этим и страдал, мучился от вопросов, почему и зачем. Арлекин лишил его ещё одной жизни, как физической, так и духовной. Продолжал целовать уже более нежно, как ему показалось, стремясь, поднимаясь вверх по его неожиданно хрупкому неподвижному телу: «Открой глаза, смотри на меня!» — бесновался Арлекин, но он не реагировал на его приказы, ему было уже всё равно. Впрочем, как и самому шуту. Маленький рыжий ангел плакал и кричал: — Я против насилия, я презираю людей, которые добиваются всего через свою безграничную силу! Ненавижу этих людей, ненавижу себя! Ненавижу тебя! — в хрустальном детском голосочке прорезался хрип мужского тенора, — Мне больно, слишком больно. Кажется, я родился с этой болью, она кричит во мне!..