Он (не) выживет

      Луна, недавно освещающая здания и людей, что не спят по ночам, от работы, или от бессонницы, приобретённой от стрессовых ситуаций, встречающихся в жизни; луна, свет которой убаюкивает маленьких детей, сменилась солнцем, восходящим из-за горизонта, что красит небеса яркими красками. Словно комочки из сладкой ваты, что так любят дети, украшали утреннее небо облака, что со временем превратятся в мрачные грозные тучи, не предвещающие ничего хорошего.       Солнце пробивалось сквозь тонкие занавески в окна горожан, даря приятное пробуждение. Только окна в квартире, одного из бывших мафиози, выходящие на сторону моря, тем самым открывая прекрасный вид, не излучали ни лучика такого приятного для восприятия света, к которому тянутся все живые, населяющие планету, существа. Начиная от небольших, только-только вылезших росточков и листиков, что пробираются, порой, к нему из последних сил, и заканчивая самым развитым существом – человеком, что научился использовать этот свет во благо своих целей.       Утренние лучи просто на просто не могли проникнуть через, преграждающие им путь, тёмные, плотные занавески, висевшие на окнах уже довольно продолжительное время. Их не часто раздвигали, было просто не зачем, поэтому понять какое сейчас время суток было затруднительно. Так, чтобы узнать утро или ещё ночь, надо было смотреть на часы, висевшие над дверью в спальню, или электронные часы, располагающиеся на тумбочке. В целом, уютным это место назвать нельзя, покрайне мере, другой человек комфорта здесь не ощутил бы, но того, кто здесь проживает, всё устраивало. Хозяин здешнего места предпочитал жить в тёмном, как его душа и действия месте. В мрачной обители всегда царила, как в гробу покойника тишина. Мёртвая тишина       Одеяло, скрывающее под собой фигуру спящего человека зашевелилось. На кровати поднялся юноша, чьё тело покрывало множество слоёв белоснежных, похожих на змей, бинтов. Несмотря на то, что парень только проснулся, он выглядел устало. Лениво подняв голову и протерев глаза, он отрешённо, словно его здесь нет, уставился на стену напротив кровати. Даже, казалось, что он смотрит сквозь неё, будто видит то, чего не дано узреть остальным. Он любил задумываться, уставившись на что-то. Переместив усталый взгляд, он мельком кидает его на электронные часы, мигающие ярко красным цветом.       — Пол восьмого. Рановато. Ну, может так и к лучшему.— Дазай не торопясь встал. Мигающий свет излучал ещё одну надпись, что шатен не стал озвучивать, надпись, гласившую «19 June».       Вчера он лёг не переодеваясь, поэтому вся одежда сейчас на нём была помята, в складках. Придя домой у него просто не осталось сил переодеться. Хотелось только спать. Именно спать, а не как обычно, лежать смотря в потолок в преддверии следующего дня.       Первым делом после подъема, он пошёл в ванную. Пол скрипел, что сильно бы раздражало любого, только не Дазая. Сейчас ему было всё равно.       Взглянув на себя в зеркало, он понял, как выглядит, а именно, мягко говоря, ужасно, вызывая отвращение, в первую очередь у самого себя: мёртвенно-бледное, с зелёным отливом лицо, губы фиолетового оттенка, тёмные круги под глазами, будто ему фингал поставили в борьбе за спутницу жизни. Сами глаза выглядели ничего не выражающими. Тусклыми. Стеклянными.       Любой кто увидел бы его сейчас, ужаснулся, или даже, испытал бы презрение, а особо впечатлительные господа, и в обморок могли упасть, посчитав того мертвецом ходячим, восставшим из мира того.       Дазай попытался натянуть его фирменную улыбку, но получилось больше похоже на истерическую улыбку психа, что явно не красило его сегодняшнего.       В конце концов, он всё же надел любимую окружающими улыбку. Фальшивую. Годы тренировок после ухода из мафии и годы практики в агентстве, сделали своё дело.       Припуская мягкие бинты, рассматривая кожу, всю в порезах и, остающихся после них шрамах, в мыслях крутилось только одно слово. Не более.       — Отвратительно.— единственное, что прошептал Осаму севшим голосом.       Он больше не может. Не может носить маску «весёлого Дазая Осаму», что начинает давать небольшие, но разрастающиеся трещины.       Он клоун.       Клоун не имеет права испытывать эмоции. Он не представляет жизнь с настоящими, хранящимися под замком в самом глубоком угле своего сознания эмоциями.       Он актёр.       Актёр, не имеющий права играть вне сценария. Другие – зрители, только и ждущие какой-нибудь ошибки, дабы посмеяться над жалким актёром.       — Главное, что в агентстве никто ничего не замечает. Все эти годы оставались слепы.        Чуть поразмыслив он добавил ещё более тихим голосом, дабы даже стены, окружавшие его не смогли ничего расслышать, недаром же говорят, что у них тоже есть уши:       — Хотя, какое им дело до чужого человека.— именно так Осаму ощущает себя когда находиться вместе с ними.       — Наконец пришёл день, когда я могу позволить поглотить себя и окунуться в объятия смерти, выполнив обещание.— с облегчением выдохнул Осаму.       Спустя много лет Дазай не может себя простить. Прошло уже четыре года, а он продолжает себя ненавидеть за то, что не спас дорогого ему человека. Под маской, в глубине души.

***

      Когда дело доходило до реальных попыток он старался не колебаться, но порой это выходило отнюдь плохо. Зачастую, если хотел боли, дабы чувствовать себя живым, он использовал лезвия. Сначала он наносил кровавые порезы медленно. Но потом его сносило и он начинал рисовать беспорядочные линии не задумываясь ни о чём.       — «Нет, этого мало, если будет так продолжаться, то закончится как обычно». — так всегда думал Осаму.       Он выживет.        Иногда его находили работники агентства с порезанными руками; напичкавшись таблетками или плывущем по реке, нахлебавшись воды, но они всё равно думали что это так, не в серьёз. Более преуспевающие попытки, если кто-то из них мог оказаться поблизости, происходили крайне редко, ибо Дазай ощущал нереальный стыд. Может потому, что не хотел, дабы кто-то видел его таким, а может и по другой причине. Он сам не знал почему, но точно ведал ощущение стыда, появляющееся так редко.       Он боялся.       Как бы это не звучало, но он боялся. Боялся прощаться с жизнью, но и жить более не было сил.       Опустив взгляд на раковину и, отодвинув немногочисленные ванные средства, что хранились не там, где полагается, а именно на раковине и скрывали от глаз чужих, а порой и его, небольшую, замаскированную под пачку сигарет коробочку, таящую в себе железные, остро заточенные, смертоносные лезвия.       — С одной стороны, можно бы было пойти более простым путём, способов много. Можно повеситься, если всё сделать правильно, то смерть наступит быстро, но это не то.— начиная разговор с самим собой, поведал Дазай.        Как ни странно, как любой нормальный человек, он не любит боль, как моральную, хотя давно её почти не чувствует, так и физическую и всё её проявления. Но сегодня, в этот роковой час, он хочет закончить собственные страдания «в этом мире грешном», как говорил Фёдор, медленно, упиваясь чувством приближающейся смерти.       Взяв коробочку в руки, Дазай уже хотел открыть её, но неожиданно к нему в голову пришло нечто похожее на озарение, а в глазах промелькнула быстро угасшая надежда. Не торопясь, он положил заветную коробочку на своё место и развернувшись, вышел из ванны, направляясь в другое место.       Зайдя на кухню, он открыл ящик над раковиной, наполненный разными, как полезными, так и ненужными вещами. В его просторах Дазай нашёл небольшую аптечку, в которой лежали лишь несколько не новых упаковок бинтов и куча разных лекарств, большинство из которых давно просроченные. Выудив из неё несколько блистеров каких-то таблеток, он положил их в карман.       Подумав, он всё же решил одеться поприличнее, покультурнее: надел и заправил новые, отглаженые рубашку и брюки; подогнал края песочного цвета плаща, сшитого на заказ; поправил брошь.— Сегодня ведь не обычный день. Заветный.       — Только бы не оплошать что ли.— произнёс Дазай слегка ухмыльнувшись.       Перед своим концом он захотел посетить одно место.        Выйдя из дома, дверь со скрипом захлопнулась. Он не стал её закрывать на замок.       — «А зачем? Там грабить нечего. Только расстройство для мошенника. А если и найдут что забирать, мне это больше не понадобиться. Пусть забирают. Может хоть из-за нищеты на кражу пойдут, ещё что-то "доброе сделаю". На последок.»       За порогом открывался вид на природу, оливавшую водой, словно горькими слезами. Начался дождь. Да, как бы иронично не звучало, но в день смерти бывшего мафиози шёл дождь. Будь здесь Ацуши, точно бы подумал, что небо плачет над смертью такого прекрасного человека. Бедный мальчик, живёт под обманом и ложью спасшего его человека.       Сам Дазай скорее будет верен той догадке, что небеса просто не дали ему в последние минуты жизни наблюдать солнце, что он когда-то любил.

***

      Он не чистый. Больше не чистый. Кровь, текущая в нём не чиста. Больше не чиста. Со времён мафии.       Он не достоин жизни.       Осаму всегда скрывался за маской весёлого детектива или же жестокого мафиози. За маской. А что таится за ней никто не знал. Даже сам Дазай Осаму. За вечными «искренними» масками, что людям приходиться наблюдать, он давно потерял себя. Настоящего себя. С настоящими эмоциями, а не такими каких хотят видеть другие. Настоящего Дазая не знает никто. В его голове крутилась лишь одна мысль: «Кто он в действительности?» Может «настоящий» Дазай выглядел, как маленький, миленький, но жалкий котёнок? А может дикий, кровожадный зверь, но готовый порвать любого за близких ему и не важно, животное это или человек. Ответа не знал никто, даже он сам. Он настолько запутался в себе, что порой хотелось рыдать навзрыд, забывая про всё и всех. Хотелось сжаться в комочек, уткнуться лицом в колени и закричать, что есть сил, только для того, чтобы выпустить обиду и боль, что столько лет скапливалась. Но он не может. Никто не должен увидеть его таким, даже он сам. Не имеет права на это. Никто. Включая его самого.

***

      Он шёл медленно, не торопясь, в последний раз рассматривая столь знакомые пейзажи, как бы он не хотел, но напоминающие прошлое. Так, через полчаса, а может больше, (он не знал точного времени, ведь не следил за ним) он дошёл до небольшого бара, располагающегося в подвале какого-то старого дома. На вывеске красовался портрет немолодого мужчины с моноклем на глазу, в руке державшего трость, возможно основателя этого места, а под ним, на красном фоне, написанная красивым, изящным шрифтом, белыми, к низу слегка желтоватыми от старости буквами надпись «Lupin». Надпись, которую Дазай узнает из тысячи.       Задержав на вывеске свой взгляд, он неспеша, рассматривая столь знакомое место, не изменившееся до сих пор, зашёл внутрь и сел на один из барных стульев, что окружали стойку, где его сразу встретил приветливый бармен .       — Что будете заказывать?       — Любой виски со льдом, если не трудно. — на фоне играла тихая, классическая музыка, что создавала приятную, непринуждённую атмосферу.       — Сию минуту, господин.— через мгновение бармен принёс стакан с уже лежащим немаленьким размером с кулак шарик льда, и из бутылки полилась жидкость янтарного цвета. Налив бокал до краёв, работник удалился обслуживать других, немногочисленных господ, что пришли так рано, а может ещё даже не уходили.       — Как я могу не прийти в это место перед встречей с тобой, Ода?— тихо, почти шёпотом сказал Дазай, смотря на стакан через чуть приоткрытые веки. Рука опустилась к карману плаща и извлекла оттуда пачку сигарет. По ней было видно, что она довольно старая, и лежало в ней всего лишь несколько сигарет.— Мне кажется, я выполнил обещание, данное тебе.       Он как то пробовал курить, но ему не сильно понравилось. Однако сейчас, в память о, наверное, единственном настоящем друге, не мог не сделать хоть несколько затяжек.       — Как ты это делал? Это такая редкостная дрянь.— проговорил, Осаму, закашлявшись и, выпуская, из рта кольцо дыма. Лёгкие сильно, но приятно обжигало, даря последнее наслаждение, погружая в воспоминания минувших и счастливых дней, проведённых в компании действительно хороших друзей.       Вновь запустив руку в уже другой карман, он выудил упаковку таблеток, что взял дома. Выдавив все сразу себе на руку, он залпом заглотил их и запил виски, к которому ранее даже не притронулся.       Шатен мягко улыбнулся, однако в глазах читалась лёгкая грусть. На лице из уст, еле-еле, почти шёпотом послышалось:       — Скоро мы встретимся, друг мой. Прелестно, не правда ли?