Мой соловей

      Из открытого окна в маленькую квартирку залетает шелест деревьев и шум ветра. Где-то вдалеке горланит сорока. На столе раскрытый дневник и отброшенная ручка. Записано число и одно предложение.

«Меня все заебало»

      Кратко, но как точно. Сынмин трет уставшие глаза и с силой сжимает челюсти. До ушей доносятся хлюпанья.       Чонин между худых ног останавливается, внимательно высматривая реакцию на ласки лисьими глазами. И находит ее. Сынмин шумно выдыхает и ерзает, придвигаясь ближе.       Порой Чонин много говорил, слова из его рта вылетали барабанной и веселой дробью дятла в лесу. Остановить этот поток было чем-то нереальным. В школе Ян особо ни с кем не разговаривал и отыгрывался на замученном после пар Сынмине. Нахватался язвительности от хёна, переругался с половиной одноклассников и теперь разгуливал в гордом одиночестве. А после уроков приходил к Сынмину и вываливал весь поток новостей.       Чонин рассказывает все с экспрессией. Активно жестикулирует, работает с мимикой и тембром. Сынмину нравится, нравится молча наблюдать за маленьким будущим артистом. Обычно Ким заваривал зеленый чай, садился поудобнее на диван и, не отрывая взгляда, впитывал последние сплетни, не особо понимая, кто такая Рюджин, и с какой целью она бросила мокрую тряпку для доски в Йеджи.       Но не в этот раз. Настроения не было с самого утра, и Сынмин молился всем богам, чтобы Чонин сегодня не приходил. Не хотелось обижать его своей мрачностью и пассивной агрессией, что выливалась через край, капая на паркет и прожигая в нем дыру.       «Не нужно было давать мелкому ключи», — проносится в голове, пока Чонин вылизывает член языком, как сладкий леденец.       Чонин еще школьник, а у Сынмина давно не было секса. Зато были самоконтроль и совесть.

Были.

      Чонин смотрел порно, а Сынмин выглядел совсем уж грустно. Зато Чонин умел уговаривать и пудрить мозги уставшим студентам.       Сердце Яна стучало дико, ему казалось, что ритм слышно всем в округе и точно самому Сынмину, что наблюдал слегка испуганно за дерганными движениями рук, крадущихся к резинке его шорт.       Чонин думал об этом много и долго. Думал под одеялом и тихо по слогам смаковал имя Сынмина. Жмурился до белых вспышек и дрожи в коленях, а после изливался в ладонь.       Как-то он решил поговорить об этом, но слишком засмущался серьезного взгляда, да и Ким был непреклонен: «Будет девятнадцать, тогда и обсудим». Ян не понимал, зачем тогда он, глупый и неопытный мальчишка, который, кроме объятий и поцелуев, ничего дать не может, нужен такому взрослому Ким Сынмину, если не для этого?       Для спокойствия и сочной трели соловья на душе.       Сынмину нравились их слегка подростковые отношения. Он устал от сложностей взрослой жизни: арендатор — неприятная женщина с бородавкой на подбородке — вечно капала на мозги и грозилась прийти с проверкой, стипендию задерживали, как и зарплату, а некоторые преподаватели отказывались идти на уступки; видите ли, им нужны все конспекты и полная посещаемость.       Чонин был некой дверцей в клетке, дверцей, ведущей в беззаботную жизнь. И правда, несмотря на свои трудности, Чонин всегда светился, как лампа Ильича. С Чонином тепло маленькому буроватому соловью с темно-рыжеватым хвостом. Птичка встряхивает крыльями и начинает запевать, пока на губах Сынмина расцветает до одури влюбленная улыбка.       Обнимая Чонина за торс, притягивая его ближе к себе, Сынмин выдыхал полной грудью, закрывал глаза и погружался в безмятежное и беспросветное спокойствие под аккомпанемент соловья. — Зубы! — шикает Ким. — Пов-стхи, — Чонин поднимает мокрые глаза от непривычки и шире раскрывает рот. — Все хорошо, малыш, — большим пальцем утирает слюну с подбородка. — Для первого раза очень даже неплохо.       «Главное, чтобы тебя не стошнило», — думается Сынмину следом, но свои мысли не озвучивает — некогда.       Чонин втягивает член в рот поглубже, до половины, и смыкает щеки так, что воздуха не остается. По ощущением воздуха не остается и Сынмину: старший давится и закрывает глаза от наслаждения. Ян играется языком и затем резко поднимает голову вверх. Член выскальзывает изо рта с характерным чпокающим звуком. — Бля-я-ять… — рычит в ладонь Сынмин, мутно осознавая, что этот малыш только что провернул против него запрещенный прием, который вычитал где-то в интернете. Это было слишком — возбуждающе, ахуенно, аппетитно. Ким, как аудиал, готов был кончить только от звука.       А Чонин напирает дальше: пальцами сжимает основание и вновь насаживается ртом, посасывая чувствительную головку. Сынмин пребывает в экстазе — откинул голову на стул и вцепился в деревянный стол пальцами. Бедра так и желают сомкнуться, но теплые длинные пальцы шаловливо поглаживают, заставляя утихомирить пыл. — Чонин… я сейчас…       Ким перехватывает член и замечает высунутый язык младшего. Такой длинный. — Тебе не понравится. — Я хочу попробовать! — протестует. — Что за глупая хотелка? — Сынмин устало усмехается, но все же кладет головку на язык, продолжая энергично надрачивать.       На самом деле внутри у него все закипает. Крышу вот-вот снесет, и белесые капли разлетятся в стороны. Видеть Яна на коленях с растрепанными волосами, влажными глазами и потрескавшимися губами в уголках тяжко и, в первую очередь, тяжко для ноющего в руке члена.       Громкий стон слетает с губ Сынмина, и Чонин послушно принимает все. Морщится, но глотает и щенячьими блестящими глазками смотрит на обмякшего и довольного хёна. — Это было не очень, — честно признается Ян. — Я говорил… — бессильно отвечает и натягивает шорты с трудом, после чего на колени аккуратно забирается Чонин.       Энергичный и непоседливый. — Но сам процесс… — младший ведет пальцами по чужим рукам, — это круто… наблюдать за тем, как ломается тот, кто, по идее, ведет, от твоих действий снизу. — Так! Никто не сломался! — наигранно возмущается Сынмин и старается стереть улыбку. — Ну да, ты же сейчас не подыхаешь на стуле от минета.       Предложение в дневнике несколько раз перечеркивается и снизу появляется новое.

«Я люблю этого засранца»

      Где-то в лесу запевает соловей.