ангедония.

рассвет тихо вставал на ночную и мирно спящую вакаяму. улицы пустовали, только изредка слышался шум проезжающих машин. небо со временем приобретало красивейшие краски самого себя — фиолетовые облака плыли и приносили за собой аспидно-синие разводы на полотне. совсем скоро на горизонте появится источник всей земли. на столе оставлены множество использованных кружек из-под кофе и зелёного чая; стопки исписанных листов разбросаны по полу и всей комнате, что раньше была укутана в своеобразный минимализм. у обито не смыкались глаза целую ночь и он чувствует, как они опухают и болят. можно было лечь и поспать, если бы хотелось. всего то — захотеть, но уставший организм не подавал сигнал "SOS". пока ещё не подавал. постель пустует. место, которое занимает учиха — за «аккордом» тысяча девятьсот восемьдесят второго года. клавиши поддаются под ловкими пальцами, и раздаются тихие ноты, что отскакивают из-под подушечек пальцев и метаются по всей комнате, словно атомы. в комнате атмосфера печали с каждым расслабленным, чувственным действием. за окном птицы поют свои песни. волосы падают на лицо и закрывают обзор, но обито не мешает это сосредоточиться на важном — на клавишах, на чувствах, на нотах. он еле прикрывает глаза и растворяется во мраке, что погружает с каждым мгновением больше, сильнее цепляясь за часть души, где есть раны и самые хрупкие места. он не слышит, как дверь со скрипом раскрывается и как медленно входит какаши. запах неприятный. вот бы май навсегда застыл в окнах — тогда бы всегда пахло сиренью. но в объятиях хатаке — много чужого, много одеколона, что сильно режет нос. и в его руках слишком много обито, чтобы сам учиха смог вырваться и больше никогда не сметь оказаться в них. но он остаётся на своём месте — за «аккордом» восемьдесят второго. всё также ноты отскакивают от клавиш и ласкают слух. всё также неприятно пахнет. и атмосфера пустыни, когда не знаешь, куда себя деть, потому что в любом случае сейчас повторится то, о чём знаешь уже некоторое время. и учиха жмурится, когда слышит голос. — обито, — какаши наконец отрывается от чужой спины, — ты ведь совсем не спал? сосредоточься. ми минор. си мажор, си минор. ми минор. чёрт. ля минор. — совсем. обито вздохнул, убирая пальцы с любимого инструмента. тихое копошение сзади никак не напрягает — какаши раздевается, кидает грязную футболку в угол и собирается лечь в холодную постель, но всё равно подходит к учиха. зарывается пальцами в длинные чёрные волосы и приятно тянет. — ты самый лучший. он нависает и касается холодными губами виска. тянет больше, в итоге получая для себя всё лицо — целует нос, лоб, щёки и за ухом. касается языком сухих губ и обводит шрам на подбородке. учиха не открывает глаз. не хочет видеть. — я люблю тебя. вновь нежно касается чужих губ своими. обхватывает ладонями лицо и обводит пальцами острые скулы, а обито поддаётся. прижимается в ответ и понимает, что целоваться в таком положении не удобно, но он не рассчитывает на что-то большее, потому что не хочет видеть. а какаши умеет манипулировать даже ничего не произнося, и это мастерство. овладевает душой и берёт сердце в актёры кукольного театра, подцепляет ниточки за свои пальцы и руководит всем представлением. он знает болевые точки и может в любой момент надавить. поэтому обито открывает глаза. видит — стеклянные напротив, не наполненные ничем, кроме хитрого блеска кукловода; у него тоже глаза потухшие. учиха встаёт и оборачивается. тянет на себя — прижимает, дёргает за волосы, кусает и оставляет следы. чувствует неприятный запах кого-то чужого. хатаке охает и шепчет что-то на ухо, но обито не слышит. опускает парня на свои колени, когда оба падают на холодные простыни, в надежде согреть друг друга. или один другого. смазанные поцелуи, кривые вздохи, шуршание одежды. и обито в самом деле любит, когда кожа к коже, когда одно холодное тело леденит более тёплое, когда поцелуи на плечах и россыпь царапинок на спине. обито сдавливает чужую шею, мечтая о том, чтобы это было и правда в последний раз, но какаши ехидно хрипит, тянет уголки губ и тихо стонет. и до жути больно видеть синяки на бёдрах, которые не принадлежат тебе. и скоро какаши, задыхаясь, шепчет в лицо. — люблю тебя, обито, чертовски люблю. говорят ли аметисовые разводы на внутренней стороне бедра о правдивости сказанных слов? хотя какаши сам по себе — за него говорит он сам. в нём ничего нет такого, что зацепило бы нормального и здорового человека. а обито отчаянно цепляется, и когда решает отпустить — тогда ниточки дёргаются, но не натягиваются. притягивают. и пленённое сердце уже ничего не может решить, только снова ошибка. не ми минор — ля минор. и после остаётся горечь. осадок, который оставляет за собой какаши, когда мирно спит, и когда его половина кровати пропитывается чужим одеколоном, что режет нос. обито мог бы снова занять своё место — за «аккордом» тысяча девятьсот восемьдесят второго года. но это не манит так, как когда-то заманивал к себе какаши. и попусту — кто кого использует? хатаке играет, пока не наиграется, как обито на пианино. а когда совсем-совсем перестанет интересовать, то навсегда перестанет быть рядом. также как и обито с пианино. также как какаши с обито. ми минор. си минор, си мажор. ля минор. ошибка. клавиши не отдаются без любви и ноты не так красиво звучат, когда их не берегут. обито теперь тоже не так красив. и внешние шрамы — отражение внутренних. его уродство является показателем его внутренности. а какаши всё также отстаётся красив и самодоволен. потому что его любят, а он — нет.