У каждого свои секреты

Тем временем, Ди уже вернулся домой. Проходя мимо кухни, где сидели все члены семьи кроме него самого, он услышал голос отца. — Ди, ты уже вернулся? Не желаешь пообедать? — Нет, спасибо, я не голоден — ответил младший блондин, поднимаясь по ступенькам в свою комнату. — Как скажешь, — произнес глава семейства и сел за стол, начиная трапезу. Спустя час, проведенный в своей комнате, Ди достал из портфеля 2 работы и направился к кабинету отца. В это время, обычно, Глэм всегда занят работой. Ди понимал, что отвлекать отца было бы не очень хорошо, но после работы Глэм сразу же начинал делать уроки с мелким, а отвлекать сразу двоих было решением ещё хуже. Раздался стук в дверь, и фигура парня показалась в дверном проёме. — Не сейчас, Ди я занят, — сказал Глэм, не отрывая взора от бумаг. — Что ты хотел, Ди? Снова в школу вызывают? — предложил свою теорию отец, отложив наконец бумаги ненадолго. Ди подошёл к столу Глэма ближе. — Нет. Тут такое дело, не мог бы ты проверить это? — попросил младший блондин, как всегда с каменным выражением лица и протянул листы бумаги отцу. — Что это? Ты решил подготовиться к ЕГЭ заранее? — спросил Глэм. — Нет. Мы поспорили с новенькой. Это все, что я могу тебе сказать. — Хорошо, но не сейчас. У меня много работы. — Когда проверишь, дай мне знать. — Хорошо, — взгляд Себастьяна снова опустился на бумаги. Ди направился на выход из комнаты, как вдруг остановился и сказал: — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — сказал Глэм, посмотрев на юношу поверх линз очков. Через пару часов мужчина закончил свою работу и взял в руки две работы, попивая чай. — Ди же не любит спорить. С чего бы ему тратить свое драгоценное время на дискуссию с новенькой? — мыслил в слух Себастьян. На главном листе были сведения о той новенькой девочке. Первым в глаза бросился адрес прописанный аккуратным почерком. Глэм поперхнулся крепким чаем. Этот адрес он ни с чем не спутает. Этот дом… Тот самый… Дом, в котором он мучился. Дом, в котором он подвергался насилию со стороны психически нездорового отца. Дом, в котором он испытал все виды боли. Тот дом, который был холодным даже когда в комнате было очень жарко. Постоянное внимание к мелочам, частое использование бокового зрения, вместо того, чтобы повернуть голову. Каждое слово, каждый звук и каждое действие главного в тех стенах, что-то да значило. — Не может быть… Ничего не понимаю… Взор блондина направился на строку, где была прописана фамилия этой девушки. — «Швагенвагенс». Я не ошибся. Проверив работы, Себастьян встал и стремительно пошёл в сторону комнаты Ди. Он нервничал, так как и не представлял, что будет делать если его «секрет» раскроется. Он ведь и словом не обмолвился о своём трудном и невыносимом прошлом, так как считал, что это уже не важно. Глэм тщательно скрывал как от сыновей, так и от Виктории даже то, как звали его родителей, уж не говоря о том, почему его запястье исчерчено шрамами, почему он пьёт некие таблетки и почему так трепетно относится к музыке.

***

В комнате родителей Анастасии — Альберта и Лидии выдался следующий разговор: — Завтра воспитанием Анастасии займусь я, — произнесла Лидия. Она помнит, как ее отец поступал с ней. Как ей было больно физически и морально… Альберт такого не испытывал, ведь его отец так жестоко его не воспитывал. К таким «интересным методам» его направил Густав. — Почему? — задал вопрос муж Лидии. — У меня есть свободное время, а ты занимайся работой, — аргументировала женщина. — Хорошо, но все же, будь с ней построже. Лидия промолчала, так как начинать лишний скандал не хотелось. В памяти всплывали обрывки той наказания дочери. Как сильный и взрослый Альберт изо всех сил размахивает ремнём, а Анастасия не произнося не звука, прижимается к стене и закрывается руками. — Знаешь, почему я так строг, или даже жесток с ней? — задал довольно интересный вопрос Альберт. — Нет. Почему же? — Я боюсь, что она станет как твой брат, о котором я наслышался от твоего отца. Я не хочу, чтоб она начала увлекаться «неправильной» музыкой и дружить с такими отбросами, как рокеры и металлисты. Это больные люди, у которых явная проблема с психикой. Моя дочь не должна интересоваться этой ерундой. Это моё последнее слово, — сказал как отрезал Альберт. Следующий месяц Анастасия Швагенвагенс не ходила в школу потому, что все ее тело было в синяках и ссадинах. Если бы она появилась в школе, то у учителей возникли бы вопросы «Откуда столько ран?», а Альберт уж точно не хотел подрывать свой авторитет. Тем более, что могут начаться проблемы. Так же и из-за того, что она провинилась, она осталась дома. Да и сама Настя не хотела никого видеть. По всей площади её спины у неё остались багрово-кровавые полосы, из-за чего переворачиваться на кровати было очень больно. Также все ноги были в синяках. На шее пара сильных красных ссадин и след от удушья. На лице в уголках губ ранки, так как для того, чтобы не кричать приходилось кусать губы. Это отчасти помогало и успокаивало. Все это время занималась с Настей мать — Лидия. Первые дни девушка лежала в спальне, так как не могла подняться с постели. Настя первый день даже шариковую ручку не могла держать, так как фаланги пальцев, которыми она закрывала жизненно важные органы, были сильно избиты. Лидия просто читала дочери скучные книги, а когда настя заспала под убаюкивающий голос матери, но женщина никогда её не будила, а наоборот. Лидия задвигала шторы и получше укрывала дочь одеялом. Отца девушка не просто не хотела видеть, а откровенно боялась! Как только в коридоре слышался его голос или шаги, то Настя сразу же закрывала глаза и притворялась спящей. Дверь в её комнату всегда была открыта. После этого Анастасия долго думала и приходила к выводу, что бояться уже нечего и всё закончилось. Однако, когда Альберт о чём-то говорил в коридоре или просто заглядывал в её комнату, то девушка сразу же замирала и закрывала глаза. Инстинкт самосохранения работал превосходно. Лидия сильно мучали угрызения совести за то, что позволила сотворить такое с ребенком. Спустя некоторое время, когда Настя уже смогла играть на скрипке и учиться в классе. Поэтому, Лидия пыталась как можно меньше бить ее линейкой, но в силу своей неустойчивой психики, которую так сильно пошатал и сломал ей отец, у нее это иногда не получалось. Великодушные родители смиловались, и решили не забирать документы из школы под условием, что такого больше не повторится. Вот и прошел месяц. Раны и синяки Насти еще более-менее зажили, но на некоторых местах их было очень видно. Из-за этого, Лидия подарила дочери тональный крем. Наступило утро. Девушка как обычно, встала на 10 минут раньше, чтобы записать в дневник о предыдущем дне. Присев на корточки и проделав стандартную махинацию, Анастасия достала свой дневник, села на кровать и начала писать. «Здравствуй, дорогой дневник. Сегодня начался прекрасный день! Я снова иду в школу. С момента моего «наказания» прошел уже месяц. Ушибы и синяки немного скрылись. Сегодня я не буду повторять своих ошибок, и тратить свое время на одноклассников и доказывании своих знаний. Это была моя ошибка! Чёртов спор! Я никогда не помню, чтобы меня так сильно избивал отец… Мне было так страшно… Теперь как только прозвенит звонок, то я со всех ног побегу домой, чтобы родители увидели, что я поняла «слова» отца. Ах, как бы мне хотелось, чтобы мои родители были не так строги… Или хотя бы извинились…» Закрыв Дневник, Анастасия встала и пошла одеваться. Надев длинную темную юбку и тёмно-синюю водолазку с длинным рукавом, чтобы скрыть то, что ещё не успело зажить, она вышла из комнаты. За завтраком присутствовала вся семья, вплоть от Альберта и до бабушки Мэри. — Анастасия, перед школой подойди ко мне, я тебе синяки замажу, — мягким тоном произнесла Лидия. — С каких это пор ты стала такой деликатной с ней? — строго спросил Альберт. Он был явно не доволен отношением матери к дочери. — Лидия, сюсюканье с дочерью не приведет ни к чему хорошему, — вставил свое слово Густав. — С чего вы решили, что я слишком хорошо отношусь к дочери? Я решила замазать ей синяки из-за того, что если их увидят учителя это не приведет ни к чему хорошему и у нас будут проблемы. Мне не нужны проблемы с опекой! — Ты действительно считаешь, что люди могут подумать, что мы халатно относимся к ребенку? Даже если вдруг такое случится, то я легко смогу всё уладить с помощью средств и своего статуса, — сказал Альберт. — На всякий случай нужно перестраховаться и не рисковать лишний раз. — Хорошо, — закончил диалог Альберт. Настя же на протяжении всего разговора молчала и смотрела в тарелку. Поднять глаза она просто боялась и хотела поскорее уйти. Просто испариться и побыть где-нибудь в своём мирке, чтобы никто не трогал её, ничего не говорил и просто побыть одной. Где-то в тёплой и уютной комнате с пледом, чаем, любимой художественной и книгой и трескучим камином. Только бы не здесь! Однако реальность слишком сурова и жестока…