Полчаса до закрытия

      — Американо без сахара.       Сережа не уверен, по какой причине он поворачивается на звук этого голоса. Может быть, машинально. Может, отстраненно удивился такому заказу — кто вообще пьет кофе без молока, сахара или хотя бы сиропа? А может, голос показался знакомым.       Он совершенно точно не должен был узнать этого человека. За прошедшие десять лет тот сильно изменился: пропали почти все кольца с пальцев, волосы завились в кудри, черты лица потеряли детскую пухлость и приобрели взрослую щетину, взгляд потух. Но, наверное, всё решил рост. Много ли в Петербурге молодых мужчин под два метра?       А даже если и много — лишь у одного из них есть родинка на носу.       И только одного зовут Антон Шастун.       Пока бариста готовит кофе, Сережа рассматривает своего давно бывшего парня и невесело улыбается. Что же с ними сделала жизнь.       — Спасибо, — сипит Антон, когда ему приносят напиток, и через силу натягивает на лицо улыбку. О да, Сережа отлично знает, что такое попытки улыбаться, когда внутри чернота.       — Антон, — зовет он вполголоса, когда тот уже оборачивается, чтобы выйти из кофейни. Посетителей больше нет, а до закрытия осталось с полчаса, не больше.       Сережа, честно, не очень помнит, когда в последний раз смотрел на время.       Уже вошло в привычку приходить сюда и оставаться вплоть до закрытия, пока кто-то из сотрудников не намекнет вежливо, что нужно уйти. Будь его воля, он бы проводил здесь целые ночи — лишь бы не возвращаться домой.       За последние два месяца он возненавидел себя за то, что сделал домом собственный офис, где хочешь — не хочешь, а надо появляться.       Антон слышит его голос и, нахмурившись сильнее, притормаживает почти у выхода и поворачивает голову. Его туманный взгляд скользит по Сереже без узнавания, потом с трудом фокусируется и, наконец, брови изумленно ползут наверх. Но больше — ни одной эмоции, как будто они виделись вчера и случайно столкнулись, а не попрощались больше десяти лет назад.       — Серега? — переспрашивает, хотя Сережа точно изменился намного меньше него.       Или так ему кажется. Наверняка он сам со стороны выглядит вот так — уставший, замученный и переломанный внутри.       — Привет. — Он честно старается улыбнуться, но вряд ли выходит лучше, чем у Антона минуту назад. — Сядешь?       Антон пожимает плечами и опускается на стул напротив него, неловко поджимая слишком длинные ноги. Отпивает свой американо, даже не морщась; от его легкой куртки пахнет сигаретами. Намного сильнее, чем в универе.       Молчат.       Спрашивать первым — неловко, рассказывать — еще хуже. Неясно, терзается ли Антон похожими сомнениями или просто не хочет говорить. Сережа тоже не слишком хочет, но еще меньше он хочет, чтобы Антон ушел и оставил его одного.       Ушел — и никогда уже не вернулся.       Поэтому Сережа усилием воли перебирает в голове слова, ищет среди них нейтральное и, вроде бы, находит — но прежде, чем успевает произнести, Антон вдруг хрипло хмыкает.       — Так и не научился прямо говорить, что думаешь?       Сережа переводит на него взгляд. Антон едва заметно улыбается и смотрит уже не пусто, а устало-тепло, и от этого становится уютно. Настолько, что едва не пробивает на слезы.       Господи, у него ведь было столько людей рядом — почему, как так вышло, что он всех оттолкнул? Оставил только того, кому — как он считал — единственному верил, не подумав даже, что когда его потеряет… не останется вообще никого.       — С моей работой нельзя, — через силу улыбается Сережа в ответ. — Бизнес.       — Знаю, — коротко отзывается Антон, снова утыкаясь в кружку, пряча глаза спутанной челкой.       Сережа берется за собственный латте — обычный, потому что опять забыл попросить карамель. Напиток совсем остыл за два… три?.. часа, а кружка всё ещё наполовину пустая.       Невысказанное «А у тебя?» остается висеть между ними. Сережа никогда не считал себя эмпатом, но сейчас отчетливо чувствует, что этот вопрос нельзя задавать. Точно не прямо.       Антон то и дело размыкает губы, но тут же прикусывает снова, будто всё не решается сказать. Подгонять его будет неправильно. Захочет — поделится, захочет — промолчит, они друг другу не психологи, в конце концов. Даже не друзья.       Просто незнакомцы теперь уже, а незнакомцу, как известно, легче всего открыть душу.       — А у меня нихрена не получается, Серег, — выдыхает Антон, когда Сережа почти уверяется, что больше они ничего друг другу не скажут. — Столько проектов было, идей… Да похуй, не хочу даже говорить.       Трудно сказать, значит ли это «не хочу» действительно отсутствие желания, или всё-таки это надрывно-болезненное «не могу». Сережа тихо спрашивает:       — Что за проекты? — максимально незаинтересовано, как будто просто для поддержания разговора.       Антон хмурит лоб, напрягает скулы, сжимает одну ладонь в кулак, второй цепляется за кружку так отчаянно, как будто отпустит — и потеряет всё на свете.       — Да разные. Пробовал стендап, когда это еще было модно. — Он нервно хихикает на свою же невеселую шутку. — С другом пытались пробиться… так тупо, на самом деле, сейчас даже не верится, что реально на что-то надеялись.       Смотреть на него физически больно. Он всё пытается подшучивать над самим собой, но куда там — глаза прикрывает и трет, но когда убирает ладонь, они даже не красные. Это хуже всего, Сережа теперь знает. Нет ничего хуже, чем когда слезы заканчиваются.       — На ТНТ пробиться пытались, — договаривает Антон странно напряженно и продолжает уже легче: — А потом я пробовал создать Ютуб-канал, даже менеджера нашел, чтоб она соцсети вела, рекламировала всё. Но глухо — я же никто, кому я там нужен?       Сережа смотрит на него — а видит себя. Себя из какой-то совершенно другой реальности, той, где с соцсетью ничего не вышло. Он даже представить себе не может, каким ударом это стало бы для него.       Год — ладно. Два, три — ерунда, он бы справился. Но десять лет пытаться и не получить ничего… Его бы это убило.       Он смотрит на Антона и поражается тому, какую сильную боль могут причинять такие простые, казалось бы, вещи. Подумаешь — не стал знаменитостью, не смог зарабатывать делом, которое любишь. Все же как-то живут! Все как-то ходят в офис с девяти до шести, ненавидят свою жизнь, но живут!.. Главное, чтоб никто у тебя не умер, правда?..       Неправда.       Сережа уверен: один из них совершенно точно расплачется к концу этой встречи, и пусть лучше это будет он, а не Антон. Он еще тогда, в универе, был эмоциональным, ранимым и подверженным истерикам. А увидеть Антона, вечно сильного если не против страха, то против ударов и обиды, плачущим… Это будет выше его сил.       — Я-то еще мечтал, как буду звать в гости всяких знаменитостей, — продолжает Антон, блестя глазами и глядя куда угодно, но не Сереже в глаза. — Прикинь, всё представлял, как Сергей Лазарев придет на мое собственное шоу!.. Мечтатель, блять.       Он замолкает и снова прячется за кофе.       — У меня парень погиб, — выпаливает Сережа неожиданно для себя. Просто берет и произносит против воли, не осознавая даже, что сказал это вслух.       Он видит краем глаза, как Антон застыл и очень медленно опустил кружку на стол. Но прежде, чем тот скажет хоть слово, Сережа продолжает сам:       — Он военный. Я всё просил не продлевать контракт, но он уперся, мол, больше ничего не умеет, а тут ему хорошо платят, квартиру обещают дать. Перед тем, как он в Сирию уехал, мы… поругались. Сильно. Я тогда сказал… — Он осекается, но не позволяет себе даже подумать и договаривает на одном дыхании: — Сказал, чтобы он не возвращался, раз не ценит мои чувства. И вот он не вернулся.       Антон тянется к нему, но останавливает свою руку на полпути, не решаясь коснуться.       — Сереж, — выдыхает он совсем другим тоном. — Сереж, прости, я не…       — Да ты что, не извиняйся, — улыбается Сережа, причем, кажется, абсолютно искренне, и смотрит на него. Антон словно проснулся — смотрит огромными глазами, живыми и встревоженными. — Просто захотелось рассказать.       Он, конечно, не добавит, что впервые за эти два месяца произнес эти слова. Что все эти два месяца он ходил к психологу и упорно отрицал то, что произошло. Что он не мог сказать вслух, что Олега больше нет, как будто это стало бы правдой только тогда, когда он озвучил бы это.       Сережа, конечно, не будет объяснять Антону, что миллиардеру, чью фамилию знает каждая собака, не с кем выпить кофе и некому рассказать о том, что его любимый человек его оставил. Что Антон — второй после психолога, кто об этом узнал.       Антон, конечно, не узнает больше ничего страшного. Ни о том, что Сережа обдумывал, не выброситься ли в окно своего шикарного офиса, когда получил похоронку. Ни о том, как его удержала лишь мысль, что куча людей, которым он переводит деньги в рамках благотворительной программы, останутся без его помощи.       Просто захотелось рассказать, не больше.       Но даже так Антон понимает, насколько это больно. Даже так всё-таки протягивает руку, находит ладонь Сережи (ледяную, хоть он и пытался согреться о чашку, еще когда пришел) и молча сжимает.       — Мне жаль. Правда, очень. Я не умею нормально поддерживать словами, но если смогу что-то сделать, ты только скажи, ладно?       Сережа кивает, не решаясь спросить, что вообще в такой ситуации можно сделать. Потом освобождает вторую ладонь и накрывает ею руку Антона сверху. Смотрит внимательно в его глаза.       — Но я-то точно могу тебе помочь. Для меня это не проблема, ты же знаешь.       Он видит, как по глазам Антона бежит тень, как тот опять прячет взгляд, как хочет отстраниться, но его руку не отпускают.       — Не надо. Не так.       — Что значит «не так»?       — Я ничего у тебя не возьму.       Сережа не может сдержать слабой улыбки. Умиленной, наверное. Каким бы взрослым ни казался Антон, сколько бы на него ни свалилось, он всё ещё такой ребенок в том, что действительно важно.       — А ты думаешь, я поднял соцсеть на одном энтузиазме? — резонно спрашивает он, неожиданно включаясь в режим, с каким обычно говорит с инвесторами. Даже эмоции схлынули, уступив место привычному хладнокровию; впрочем, всё это наверняка еще вернется отдачей. — Ты думаешь, одного гениального ума хватило бы, чтобы программа, которую я на коленке писал всё время учебы, была сейчас у тебя в телефоне?       Антон пожимает плечами, но молчит.       — Нет, Антон, у меня были инвесторы, партнеры, была куча рекламных кампаний. Ты себе даже не представляешь, с каким трудом пришлось выгрызать доверие. Напомнить, сколько мне было, когда запустили Вместе?       — Двадцать три, — заученно отвечает Антон, дергая уголком губ. Запомнил, значит, что почти сразу после универа.       Они расстались, когда Антона отчислили на последнем курсе, перед самым дипломом. Их, по сути, связывала только учеба на одном факультете, и когда Антон перевелся, чтобы хоть как-то закончить обучение и получить другое образование, их связь полностью сошла на нет. Да и, на самом деле, друзьями они были куда лучшими, чем любовниками.       Сейчас, оглядываясь, Сережа не понимает, почему не попытался сохранить с ним общение, ведь они, кажется, были по-настоящему друг другу дороги.       Что с ними стало? Почему их раскидало по разным сторонам, измотало и снова столкнуло?       Сережа никогда не верил во Вселенную или в Бога, но сейчас он точно знает: их встреча не случайна. Ему уже никто не поможет, но он сам может помочь Антону. Восстановить то, что от Антона осталось, и подтолкнуть вперед. Туда, где Антон совершенно точно должен быть.       — Антон, давай созвонимся завтра, хорошо? — продолжает Сережа, крепче сжимая его пальцы, и внутренне ликует, когда Антон неуверенно смотрит на него.       Не с сомнениями или недоверием, а так, словно не может поверить, что полоса его неудач прямо сейчас заканчивается. Спрашивает одними глазами: «Правда? Всё наконец-то получится? Ты не врешь?»       Сережа не врет. Сережа сделает так, что Антона не просто будут знать и любить — его будут звать на все передачи и все возможные шоу, и ТНТ для него станет не финальной точкой, а только началом.       — Обещаю, теперь у тебя всё получится, — добавляет он, и когда Антон робко улыбается, на глазах всё-таки проступают слёзы.       — Прошу прощения… — звучит рядом, и они, одновременно моргнув, поднимают взгляды на подошедшего официанта. Тот вежливо улыбается и старательно не смотрит на их сцепленные руки. — Мы закрываемся через пять минут.       — Хорошо, спасибо, — отвечает Антон, и его голос звучит совсем чисто.       Сережа допивает холодный латте, Антон отставляет американо в сторону и оставшиеся минуты молчит, глядя куда-то за стекло и нервно перекидывая в руках телефон. И с каждой минутой его взгляд становится всё ярче.       Когда они выходят из кафе, Антон сразу же оборачивается к Сереже и частит:       — Серег, я не знаю, как тебя благодарить, ты меня просто спас, знаешь? Я собирался завтра в мак устраиваться, больше ж вообще никуда не берут — у меня опыта работы с универа так и нет. И я… Короче, можно тебя обнять?       Сережа замирает с улыбкой на лице.       Обнять… Кто-то кроме Олега — и Антона — вообще обнимал его?       Он медленно кивает и чуть разводит руки в стороны; Антон сразу же влетает в него и прижимает к себе крепко-крепко.       Сережа осознает, что плачет, только когда Антон легонько целует его в макушку и шепчет:       — Держись. Просто держись, солнце.       Хочется одновременно смеяться и рыдать, и даже если бы Сережа попытался сдержаться, вряд ли у него получилось бы. Так что они стоят возле кофейни еще очень долго — может быть, еще полчаса.

***

      Спустя десять месяцев после той встречи Сережа включает телевизор впервые за много лет. Радуется, что поставил напоминалку, иначе точно всё бы пропустил — а такие моменты важно смотреть не в записи, а в прямом эфире.       Программа начинается точно вовремя, в двадцать ноль-ноль, и уже через минуту Сережа гордо улыбается. Антон на экране светится счастьем.       Еще через несколько минут он с ухмылкой наблюдает за игрой — потому что выступают Антон и некий Арсений Попов, и за их взаимодействиями можно наблюдать бесконечно. Сережа успел убедиться в этом вживую.       А потом дверь офиса открывается.       Сережа хмуро поворачивается на звук — помимо него, доступ есть всего у нескольких человек, так кто же…       Фигуру в пыльной темной форме он узнаёт не сразу — мозг отказывается верить, что это не игра воображения, не очередной сон, не бред.       Но еще через несколько минут Сережа плачет, утыкаясь лицом в плечо живого Олега, и думает, что во Вселенную всё-таки стоит поверить.