т о с к а

      Сигареты тлеют у обоих. Пепел стряхивает лишь тот, кто молчит.       Когда увлеченно рассказываешь о чем-то, то мелочей вроде заканчивающейся сигареты не замечаешь. Тэхен не хотел говорить. Он был не из тех, кто мог на основе одного незначительного воспоминания или элемента прожитого дня выстроить гениальный, грандиозный рассказ с необычными персонажами, удачной завязкой, невообразимой кульминацией и, несомненно, неожиданной концовкой. Нет. Он предпочитал тишину. Но отчего-то именно ему Тэхен был готов открыть душу.       — Кажется, это всё, — и впервые подбивает пальцем сгоревшую зря сигарету.       Чонгук задумчиво мычит, и молчит, и мучает и без того вымученный воздух. Почему они здесь? Тэхён зябко пожимает плечами, дрожащими пальцами утирает потекший нос и отвечает на все не озвученные Гуком вопросы простым, немым «не знаю». К ногам юношей подбивается очередной, умирающий или уже умерший пожелтевший листок. Осень — время очищения. Словно сама природа сбрасывает надоевшую листву, закрывает все долги, накопленные за лето, удобряя почву перегноем, чтобы на три снежных зимних месяца уйти в неотложный отпуск.       — Тебе неинтересно?       Тэхен не удивлен. Он не злится, не возмущается. На самом деле он даже не понимает, почему эта фраза прозвучала с вопросительной интонацией, ведь это простая констатация простого факта. И пусть Тэхен это прекрасно осознает, в душе все равно таится маленькая, но навязчивая, словно заноза, мысль: а если интересно?       — Интересно.       — Тебе не скучно со мной?       — Нет.       — Почему тогда ты молчишь?       Ладонью, что меж пальцев не держит сигарету, Чонгук проводит по взъерошенным от влажности волосам и тяжело вздыхает, с горечью опуская голову.       Они сидели под козырьком старого подъезда и вместе олицетворяли нечто очень печальное. Пока Чонгук не мог описать эту атмосферу одним, понятным любому человеку словом, но точно знал, что веяло… грустью. Тэхен сидел, пусть и на старой сырой лавке, как аристократ: одна нога покрывала другую, осанка идеально ровная, кончик стопы покачивал черный, пушистый, домашний тапочек, а сигарета тонкими и изящными пальцами аккуратно вкручивалась в пепельницу, затухая. Чонгук осторожно, исподлобья наблюдал за плавными движениями Тэхена, а сам сидел, словно недостойный его: широко раздвинув ноги, согнув спину, и даже сигарета небрежно придерживалась указательным и большим пальцами. Не достойный его?       — Как дела на работе? — Чонгук поджал губы и посмотрел прямо в глаза Тэхену. Но тот отвернулся.       — Нормально. Хотя если бы главный редактор поумерил пыл своего самолюбия, то было бы, знаешь ли, — и тут так по-родному, привычно фыркает, — немножко попроще.       Тэхена всегда окутывала природная печаль, а груз с плеч не спадал с самого детства. Хотя у кого детство было безоблачно счастливым? Возможно, есть и такие, но Тэхен их еще не встречал. Правда, он ничего не знал о детстве Чонгука. Он вообще ничего не знал о Чонгуке. А спрашивал ли когда-то?       — А… как у тебя на работе?       Сосед чуть хмурит брови от недоумения и хмыкает.       — А у тебя?       — Ты уже спрашивал.       — А ты уже отвечал, — Чонгук переводит взгляд на Тэхена. Смотрит с непоколебимым спокойствием. Тэхен непонимающе сжимается и отводит взор карих глаз в сторону, куда-то на улицу, где под пасмурным небом алели листья рябины, словно его щеки под взглядом Чона.       — Может быть, ты объяснишь? — Тэхен сжимает пухлые губы и растерянно, дрожащими от холода руками достает еще одну сигарету. Он снова говорит с ним об этом. Неужели стоны в квартире Чонгука той ночью настолько сильно задели его самолюбие? Или его чувства? Чувства?       — Что объяснить? — Чонгук наконец выбрасывает давно бесполезный потухший бычок прямо к порогу большой железной двери, ведущей в подъезд, и тянется к Тэхеновой пачке.       — В прошлый раз тебя мои «приторные палочки» не устроили, — но все равно протягивает сигарету.       — Зато моя палочка тебя устроила.       — Объясни то, что было той ночью, — Тэхен закатывает глаза, когда Чонгук усмехается, и проговаривает с такой интонацией, чтобы было понятно: он не шутит.       — Какой ночью?       — Блять, — у Тэхена нервы не выдерживают. Он истерично пытается чиркнуть колесиком зажигалки, но кроме искр не вылетает ничего. Газ закончился.       Чонгуку греет сердце это недовольное лицо. Ему вообще греет сердце весь Тэхен без остатка. С теплом и нежностью достает из кармана фирменную, какую-то ну уж очень навороченную дорогую зажигалку и помогает «включить» сигарету огнем.       — Не уходи от вопроса.       — Не за что, Тэ.       — Чонгук, ты устроил ебу…       — Тш, не матерись, — улыбается как-то гадко и прикладывает указательный палец к губам Тэхена, но тот, ловко держа сигарету, ударяет по ладони Чонгука и вспыхивает.       — Не указывай мне, мать твою. Ты устроил блядский притон у себя в квартире. Нет, я все понимаю, мой дорогой, — «дорогой…» тихо шепчет Чонгук, смотря себе под ноги. — Но и ты меня пойми.       — Мы уже об этом говорили. Так вышло, Тэ.       Да, они говорили. Да, Тэхен знал причину: друг Чонгука попросил квартиру на одну ночь для празднования дня рождения. Да, Тэхен уже слышал извинения и даже получил корзину любимых красных яблок под дверь с милой запиской «лучшему соседу», но он хотел получить еще капельку той нежности. Вдруг получится, хотя бы так, хотя бы этой подлой манипуляцией услышать те теплые слова, что слышал Тэхен тогда, на лестничной площадке. Он просто не мог забыть тот теплый взгляд и искреннее сожаление в голосе, а ведь Ким даже не заикался про стоны и говорил лишь про громкую музыку, что мешала спать, однако Чонгук будто бы все прекрасно понял и без слов.       — Да, но я… — он тяжело вздыхает и затягивается.       — У нас нет иных тем для разговора?       — Есть. Я скучал, — Тэхен впервые переводит взгляд на соседа. Но Чонгук уже смотрел себе под ноги.       — Я тоже.       — Мне невыносимо в этом мире без наших вечерних разговоров здесь. Ты знаешь, что мне плохо. Чонгук знал все. Про срывы Тэхена ночами, про истерики и крики в одинокой, маленькой и серой квартире, про бесконечную никотиновую передозировку. Знал, потому что спасал Тэхена из каждой из этих ситуаций. Знал, потому что каждую ночь прикладывает свою ладонь к стене, чувствуя, что за ней маленький, плачущий Тэхен прижимает свою дрожащую ладошку. Но нет, Тэхен был не из слабаков. Наоборот, он старался сделать все для карьеры, образования и самого себя. Однако мы часто не выбираем обстоятельства, в которых нам предстоит оказаться.       — Чонгук, я просто хотел бы уйти, — Тэхен делает нервную затяжку и быстро моргает густыми ресницами, стараясь смахнуть подступившие слезы. — Открыть дверь и отправиться туда, где хорошо. Где люди верят… верят во что-то кроме собственных амбиций. Но пока что я здесь, и я постараюсь найти себе место. Надеюсь, что умру счастливым. А ты…       — Я уезжал по работе.       — А кем ты работаешь?       Усмешка на лице Чонгука от Тэхенова любопытства появляется незамедлительно, ведь раньше он не получал ни одного вопроса в ответ на свои, а даже если и получал, то отвечать на них желания не имел.       — Наверное, ты хочешь услышать что-то про то, что я крутой босс в огромной корпорации.       — Ага, в корпорации монстров. Нет. Если бы ты был крутым боссом, то не жил бы в этом ужасном подобии дома.       — Зато у меня в квартире современный ремонт, знаешь ли.       — А я не видел твою квартиру.       — А я тебя приглашаю.       Тэхен тушит сигарету о лавочку, улыбается смущенно и отстраненно и чувствует пристальный взгляд Чонгука.       На улице темнело еще не так быстро, поэтому сейчас, в четыре часа вечера было еще светло, пусть и сыро. Это позволило Чонгуку видеть каждую распавшуюся от укладки прядь русых волос, рассматривать маленькие детали на лице и руках в виде родинок. Ту, что на носике, Чонгук заметил еще после той вечеринки, когда он извинялся перед Тэхеном на лестничной площадке, а затем как-то так вышло, что положил широкую ладонь на щеку соседа. Чонгук никогда не забудет ту искру, что мелькнула между ними, но газа не было, и поэтому огонь их страсти не вырвался ни у одного, ни у другого.       — Я простой юрист. Не занимаюсь какими-то особыми делами, разводы да разводы, один за другим, — Чонгук выкидывает сигарету в сторону.       — Получается, юриста нам нанимать не нужно будет, — загадочно улыбается Тэхен и мило смеется, прикрывая рот ладонью. Это была его привычка с детства. Он всегда закрывал лицо, когда смеялся или слишком широко улыбался.       Чонгук хохочет и даже выпрямляется, вытягивая одну руку вдоль спинки лавочки. Тэхен облокачивается как будто бы случайно, а Чонгук тоже «случайно» поглаживает большим пальцем его спину, ощущая, как сильно проглядывают позвонки, обтягиваемые кожей и свитером. Он бросает быстрый взгляд на Тэхена, но тот в ответ не смотрит.       Казалось, сама осень шептала о чувствах. Поэтому все вокруг было таким серым, ибо и чувств никаких не было. Не было, однако ярко-желтые, багровые листья портили всю эту мрачную и холодную картину, намекая на сладостное возрождение зеленой листвы после холодной зимы.       — Ты помнишь… — тихо начинает Тэхен.       — М?       — Помнишь, как мы познакомились здесь?       — Такое не забудешь, разве нет? — Чонгук усмехается, напряжение покидает его тело, и он садится удобнее, поправляя пальто, и аккуратно, якобы незаметно, ближе придвигается к хрупкому Тэхену.       — Ты был в какой-то ужасной желтой толстовке и курил сигареты с мерзким запахом. Между прочим, я всегда курил здесь один.       — Между прочим, это место не было подписано. И я только переехал, знаешь ли, — Чонгук говорит, смотря на профиль Тэхена, а тот и взгляд поднять боится. — И признай, что со мной травить легкие стало куда веселее.       — И дешевле, — тихо смеется.       — Ну конечно. Напомни, сколько пачек ты у меня стырил?       — Две.       — Три. Еще при первой нашей встрече утащил пачку этих «мерзкопахнущих» сигарет. Я подумал, как такому красивому мальчику отказать? В итоге отказать и не смог. А ты еще был рыжим тогда, словно само солнышко.       — И счастливым…       — Отчего же?       — От отношений. Забудь. Сейчас это уже не важно.       — А что важно?       Тэхен сглатывает тяжело и медленно переводит взгляд на Чонгука, надеясь хоть раз поймать взор его карих глаз, однако он уже наблюдал за листопадом.       — Для меня нет ничего важного в жизни. Честно говоря, моя жизнь мне в целом не нравится. Я бы все отдал, чтобы уехать куда-нибудь далеко-далеко. Или получать злосчастный маховик времени, чтобы вернуться в прошлое и предотвратить свое рождение.       — Я бы не позволил тебе это сделать.       Листья опадали с новой силой, засыпая улицу золотистым ковром. Тэхен любил этот ужасный дом по двум причинам: за множество деревьев и кустов во дворике и за то, что здесь был Чонгук.       — Мы с тобой даже почти не разговаривали.       — Мне было хорошо с тобой даже в тишине.       И эта тишина наступила. Не давящая или угнетающая, скорее комфортная для обоих. Кажется, они привыкли ощущать друг друга всецело и без слов. Им не нужно было говорить, чтобы понять настроение сокурильщика. Да, для Чонгука не было сладостней места на свете, чем здесь, на этой полупрогнившей лавочке, под козырьком серого подъезда, рядом с Тэхеном. А Тэхен был слеп: просто не замечал, что лучше места, чем в объятиях Чонгука, ему никогда не найти. И искать вовсе не нужно.       Здесь он в безопасности.       Здесь он счастлив.