Чернее тьмы

Бесконечный лабиринт коридоров. Демон ведет его носом, пробует воздух.  Сэм пахнет убийственно. Как секс и как истерика. Как страх. Не тот жалкий запах, которым вонял вышибала в стрип-баре, и не тот пропитанный виной за собственное существование, которым пасло от официантки, которую он трахал, пока зависал с Кроули. Страх Сэма – это мощь и ужас, невероятный коктейль. Дин почти рычит от удовольствия. Рука, сжимающая молоток, дергается от желания снести этот восхитительный череп. – Хватит, Сэм, – снисходительно просит Дин. – Хватит бегать и прятаться, ты пахнешь так, что я чую тебя через весь бункер. Давай уже закончим игру. Сэм, конечно, не отвечает. Дину и не нужно. Внутри него живет адская гончая, и она заходится, сладко скребет нутро когтями, потому что Сэм уже близко. Реакция у Сэма как у идеального солдата. Дин бьет со всей своей адской силы, и молоток остается торчать в стене. Доля секунды. Сэм успевает пригнуться и приставить ему к глотке клинок Руби. Руби… Дин улыбается. Идея, внезапная и восхитительная, вспыхивает в его мозгу, как неон на вывесках их бесконечных мотелей. До сегодня он не думал, что наступит момент, когда ему захочется сказать мертвой суке спасибо. Лицо у Сэма перепуганное насмерть. Дину кажется, что он сорвал джек-пот. – Сделай это, – он насмехается над решимостью брата. Лезвие этой хитровыдолбанной тыкалки холодит кожу, когда он кладет на него подбородок. Сэм дрожит. Не сделает, Дин знает это. Сэм все еще верит в него. Верит в них. Сэм хочет все вернуть. Сэму невозможно жить без него. Дин знает это чувство, он его помнит.  Сэм опускает руку, и гончая внутри ликует. Взять.  Прикосновение небес столь внезапно и болезненно, что Дин кричит, кричит от ярости и боли, пока отрекшийся от Рая ангел сжимает его стальной хваткой. Кастиэль бесшумен, беспощаден и яростен.  – Все кончено, – говорит он. Дин ревет от беспомощности. – Дин, все кончено. Нет. Дин уже решил, что и как будет, и ничто не остановит его. Ничто. Он смотрит на Сэма, когда бьет затылком Кастиэля в лицо. Разворачивается, хватает его за ворот плаща и бьет снова, стальным лбом в ровный красивый нос, и как же сладок хруст его костей. Кастиэль распахивает бездонные глаза, они сияют небесами, и Дин с удовольствием вмазывает кулаком ему в челюсть, рычит от захлестывающей его злобы. Бьет коленом в живот. Хватает за голову и со всей яростью впечатывает ее в стену. И еще раз. И снова. Ангельская кровь жжет ему руки, Дину противно, до одури мерзко, но он не прекращает, пока Кастиэль не стекает на пол. Дин хочет закончить дело, но у братишки другие планы.  Он почти попадает в цель. Дину чудом удается увернуться, сбить руку Сэма в сторону, а потом загрести и вывернуть запястье так, что нож падает на пол.   – Ты что, хотел убить меня, Сэм? – Дин наклоняется, подбирая клинок. – Меня? Меня? Издевка мягким смешком стекает с его языка. Какой же кайф играть на оголенных чувствах. Дин почти ощущает вкус чужого отчаяния, и это будоражит так сильно, что, пожалуй, даже ощущается физически. Кастиэль за его спиной еще в сознании, не так-то легко вырубить ангела. Но у Дина есть решение и на этот счет. Нож Руби рассекает кожу легко и плавно, рана искрит под его проклятой сталью. Больно. Дин купает пальцы в собственной крови.  – Нет, – глухо шепчет ангел. Дин выводит на стене противоангельское заклинание.  – Дин, не надо, – Сэм умоляет его так упоительно хорошо. И не смеет приблизиться, кажется, даже шарахается назад. Кастиэль делает попытку, но магия сияет на весь коридор, снося ангела прочь. Дин поворачивается, смотрит Сэму в глаза. О, этот восхитительный взгляд, который всегда пробирал его. Раньше. Они снова наедине.  – Я придумал кое-что другое для… – он разводит руками, издеваясь, тянет паузу, – нашей ситуации.  И беззвучно смеется, поднося клинок к горлу и наблюдая за лицом напротив. Сэм такой эмоциональный. Такой сильный и такой беспомощный. Будет… не глупо, но слишком просто покончить с ним так. Будет расточительством не насладиться его убийственным, глубоким, как сам ад, отчаянием. Металл жжет кожу и мясо. Его плоть трещит под напором клинка. Рана искрит и не затягивается. Дин мажет по крови без того изгаженными пальцами и делает шаг. – Иди сюда.  – Нет, – шепчет Сэм. Зажимает рот и нос ладонью, ведь даже запах, Дин знает, даже запах подействует. Дин помнит, каким был Сэм, когда торчал на отравленной серой крови. Помнит, как впервые увидел его за этим делом. В разгар охоты. С окровавленным ртом. Дин тогда был в ужасе. Теперь в ужасе Сэм. Это не просто видно, хотя то, как он, отшатнувшись, ударяется о стену, уже достаточно красноречиво. У Дина раздуваются ноздри, так хорошо это пахнет. Так по-особенному, глубоко. Такое беспросветное отчаяние. Он видит, что Сэм стоит на самой тонкой грани. И хочет, жаждет сорваться.  – Не говори, что ты не думал о том, каково будет попробовать на вкус мою кровь, – Дин, не теряя зрительный контакт, лижет ребро ладони, собственная кровь на вкус кажется самым сочным на свете блюдом. И видит, как у Сэма дёргается кадык.  – Не подходи ко мне, – Сэм почти скулит. Отступает, но уйти не может. Дин видит, как его настигают давно забытые кошмары. Ему немного забавно, потому что он тоже помнит, как все было. Как они собачились и дрались, потому что ты хоть осознаешь, куда тебя занесло и как мало в тебе осталось человеческого? и потому что теперь человеческого не осталось в нем самом. Кроме того, что Сэм успел загнать через уколы. – Иди сюда, Сэмми. Я сделаю все как надо. Он тяжело сглатывает, потому что Сэм невероятный даже сейчас, когда Дину плевать, что и кто попадет под его руки.  Он почти готов обрушиться на него, когда улавливает движение навстречу. Глаза у Сэма блестят абсолютным безумием. Он щерится, как звереныш, и дрожит, все еще пытаясь противостоять жажде. Жажда сильнее.  – Нет, – снова шепчет Сэм. И становится ближе. Дин видит, как меж губ мелькает его мокрый язык. – Не надо, Дин… Дин улыбается. Сэм умоляет его, и это самая сладостная ласка. Дин смотрит на него, чуть склонив голову, и просто ждет. Сэм смотрит на кровь и жмурится, открывает рот. Скалит восхитительно ровные зубы. И просит.  –  Лучше убей меня. Зачем тебе это? Неужели правда готов умереть? Не-а… Дин не верит. Изгаженные кровью пальцы мнут Сэму губы, толкаются меж зубов и полыхают в жаре его нутра. Дин почти задыхается, так это хорошо.   – Затем, – хрипит Дин, и глаза у него заволакивает черным, – что я хочу этого. И я хочу тебя. И чтобы ты вспомнил. Пальцы толкаются глубже, Дин буквально держит его за челюсть, заходясь от адского пламени, пылающего внутри. Ему так нереально, что он весь поджимается, у него дёргаются мышцы, а в паху горячо и сладко. Рана на глотке свербит, раздирая бесчувственную плоть на куски. Дин почти готов умолять Сэма о ласке. Сэма колотит. Он держится за него обеими руками, сжимая запястье и рубашку на его груди. Лижет, давит на пальцы языком, припадая к ним, как к последней истине в мире. Дышит так громко и яростно. Закатывает глаза и почти стонет, Дин слышит, как звук клокочет у него в горле. Какой он жадный... Натуральное воплощение грешника, дорвавшегося до всех своих пороков. У Дина стоит.    Он совсем не против, когда Сэм вмазывает его в стену и припадает к открытой ране на шее. Задирает подбородок, выдыхая в голос, когда Сэм присасывается к нему. Они так давно не были вместе, что Дин почти забыл, каким сильным был братишка. Забыл, каково это – скользить ладонями по его спине, запускать руки под одежду, давить на прогиб, чтобы вжался сильнее. Забыл, как охуенно им было, каким идеальным был рот Сэма – не только для поцелуев. Вспоминая, он делает всё это сейчас, и его выжженное нутро заходится в экстазе. Вся его суть сосредоточена на Сэме, и Дин запускает пятерню в длинные волосы, тянет, заставляя оторваться от себя. Смотрит в охренительно безумные глаза, на окровавленные рот и подбородок, Сэм весь извозился, и Сэм никогда, никогда прежде не был таким горячим. Сэм Винчестер красит губы... Вспышка воспоминания разбирает Дина на смех, и он рычит Сэму в лицо, целует его с напором и жадностью, и смеётся, и адская гончая внутри него заходится счастьем. Он выиграл. Сэм его целиком. Кажется, никогда прежде он не был таким отзывчивым и яростным. Какой сладкий голос... Дин улыбается, с насмешкой и вызовом глядя ему в лицо. От Сэма тянет таким мощным жаром и таким диким желанием, что выносить это просто нереально. Сэм трётся об него, задушенно стонет снова, целует так жадно, что ад внутри Дина пылает тысячами планет. Он не осознает этого, но даже сейчас отдал бы за Сэма всех мразей преисподней, и саму преисподнюю тоже, и вообще все. Сэм всегда был... всем.  На слабое, призрачное мгновение внутри сияет его прежняя суть. Дин не успевает окунуться в это, потому что Сэм, потерявший связь с реальностью, дерет его за губу зубами и тянет кровь, снова. Слизывает, делится с Дином, всхлипывает, прижимаясь к нему открытым ртом. Сжимает себя прямо поверх джинсы, и стоит у него нереально. Они целуются так ебано и бешено, что Дину кажется, будто ничего вокруг больше не существует. Что ему ничего больше не нужно в мире, кроме этой здоровой одуревшей от демонской крови суки, которая почти дрочит себе через штаны.  Дин хочет растерзать его. Дин хочет долго и сильно трахать его. Дин хочет убить его. – Идём в кровать, Сэм, – глотку дерет хрипом. Он готов разложить Сэма прямо тут, на полу, но койка удобнее. В конце концов, он же не варвар. Ботинок Дина задевает валяющийся на полу кинжал. Он даже не заметил, как выронил его... Дин наклоняется. Берет кинжал в руку, слегка качает им, глядя Сэму в лицо.  – Ты получишь, сколько захочешь. Глаза у Сэма на мгновение закрываются. Потом он оживает, движется и мягко отбирает клинок. Лижет лезвие и смотрит так убийственно. Дин упивается больным восторгом от того, что и как Сэм делает. Следит за его языком почти завороженно. Фантазии слишком яркие, он на мгновение задыхается, а в башке уже напитываются цветом сцены. Сэм, лёжа на спине с раскинутыми ногами... Его опьянелый взгляд. Его запах. Его голос.  Дина ведет, когда он делает шаг. Властные пальцы отбирают клинок, Дин вырывается вперед, широким языком лижет лезвие тоже и коротко мычит, раня язык. В отличие от обычных ран, порезы этого клинка не затягиваются вообще, их саднит, края пульсируют болью. Дину хочется разодрать эту боль пальцами, чтобы стало ещё хуже. Ещё лучше. Он видит, как Сэм, безумный и пропавший, снова тянется к нему. Дин не позволяет.  Его направляют мышечная память и рефлексы, и позади глухим эхом отзываются шаги Сэма. Очень удобно именно его комната попадается первой, и, если вспоминать, секс в ней у них случался чаще всего. И каждый раз это было как откровение. Дин трогает выключатель, потому что ему не нужно слишком много света. Одна из восхитительных его новых способностей – видеть во тьме так же хорошо, как и при свете солнца. Свет остаётся только на территории коридора. Дин разворачивается к Сэму лицом, дерет с себя рубашку. Остриём сучьего клинка давит и ведёт по поджарому животу вниз, пуская кровь. Сэм подчиняется беспрекословно. Непокорный любимый сын их мертвого отца стоит перед ним на коленях, уже больше не сдерживаясь. Лижет кровь, целует, дерет порез языком. Держится за него одной рукой. Дин гладит его обманчивой лаской по колючей щеке, и Сэм исступленно стенает, хватаясь за него сильнее. Дин чует, как порок в нем перебивается ужасом и чем-то ещё, глубоким и зловонным… Ненависть. Сэм ненавидит все, что они делают, и ненавидит себя за то, что он хочет это делать. Дин ощущает злость. Ничего не говорит, лишь сжимает зубы и давит Сэму на загривок. Он не хочет выпускать нож из руки, потому что идея располосовать Сэма на ленты все ещё живёт и кажется почти такой же привлекательной, как и секс. Дин представляет, каким будет лицо братишки, если он сейчас всадит лезвие ему в грудь. По самую рукоятку. И обязательно повернуть. Как учил папочка.  Дин представляет, каким будет лицо братишки, когда он будет иметь его. Слаще райских запретов. Слаще вискаря, слаще воздуха ранним июньским утром, слаще запаха крови и экстаза убийцы. Нож падает на пол, на этот раз – осознанно. У Сэма нереально горячая пасть, и Дин хочет ее.  Он гладит его шею и скулы, тяжело сглатывает, когда Сэм снова ловит его пальцы ртом. Сосет их так, будто это член, а сам дерет застёжку на диновых джинсах. Как же ему неудобно с рукой на перевязи... И как же он старается. Дин улыбается почти трогательно. – Сэмми, – сейчас в ласке больше искренности. Он хочет вытравить из Сэма эту неуместную вину. Она мешает, мешает обоим, но Сэму – больше. Для Дина это лишь помехи на фоне. – Ты слишком много думаешь. Перестань.  Сэм смотрит на него так, будто Дин уже занёс нож. И с языком целует головку члена, тут же накрывая его ртом. От кайфа у Дина закатываются и закрываются глаза. Он запрокидывается, и лишь прикосновения к пылающей коже Сэма держат его в реальности. Он не знает, есть ли у этого название, но Сэм касается его так хорошо, так ласково, остро и сладко, что он готов выть от желания. Ни хрена нового по этой части. От Сэма у него всегда искрило в паху и в мозгу одинаково сильно. Он выдыхает в голос, когда горячий язык проходится под членом. Потолок над ними рябит, пока Дин упивается давно забытым чувством, а когда Сэм пускает в горло, Дин почти готов кончить.  — Эй, — Дин уговаривает себя глянуть вниз. Сэм, словно в дурмане, поднимает разъебанный взгляд. Дин гладит его под подбородком, заставляя задрать голову. И хрипит: —  Не хочу кончать так быстро. Сними с себя все. Последняя фраза разбивает его самого на части. Дин помнит, как восхитительно им было. Как Сэм трясся под ним, как сжимался, заходясь в оргазме. Как долго они целовались после. Как Сэм укладывал его на спину, и они трахались снова, только сжиматься и кончать от члена внутри приходилось уже Дину. И как это было охренительно. Слаще всего на свете. В тишине комнаты щелчок фиксатора на повязке звучит как затвор винтовки: Сэм, наконец, решает, что вторая рука нужна ему тоже. Все ещё жадный до крови, он целует Дина в живот, слизывая капли из пореза. Они пересекаются взглядами, и Дин с наслаждением смотрит в невозможно искаженное лицо, когда Сэм высвобождается из рубашки. Его физическая боль менее приятна, но она замыливает то, отвратительное, и Дин принимает это. Потом послушный и строптивый Сэм делает так, как хочет сам, и у Дина от его непокорности плывет в глазах. Глотка Сэма, тесная и горячая, сжимается вокруг него, и Дин бесстыдно стонет открытым ртом, болезненно сводя брови и ни за что не закрывая глаза, потому что ему нужно смотреть. Пальцы впиваются в мощные плечи, и Сэм держится за него так же, крепко и до боли. Насаживается на его хер ненасытной пастью, мычит, истекает слюной и слезами, и Дин почти ощущает любовный трепет в самой глубине бесчувственной грудной клетки. Он бегло, несерьёзно вспоминает, как им было раньше, в самые их лучшие дни. Охота и секс. Иногда в машине. Сэм называл его фетишистом ещё и за это. И они много смеялись. Нынешний Сэм, разбитый и безумный, захлебывается оргазмом просто потому, что разок затянул его член в горло. Дин тяжело дышит, глядя, как он, в слезах, с мокрыми губами, стонет перед ним, и как его встряхивает. Надо сказать, такой расклад умудряется удивить его.  Сэм встаёт, держась за него обеими руками. Слегка шатается. Дин тянет его за пуговицы на ширинке, медленно, не сводя глаз с лица, расстёгивает каждую их них. Джинсы на пуговицах, вы серьезно. Кто вообще это придумал… Дин трогает своего Сэма в самом жарком месте, скользит по сокам, он нехило спустил. Сэм, такой чувствительный сейчас, слабо мычит. Голос у Дина охреневший и тяжёлый:  – Вау, Сэмми. Только посмотри на себя, – он помогает ему с джинсами, стягивая их с задницы, гладит под ягодицами, впивается пальцами. – Это кровь, что ли, так действует? — Хочу ещё, — еле слышно шепчет Сэм вместо ответа. И непонятно, говорит он о крови или о чём-то другом. Сэм такой израненный, и от него так сквозит отчаянием и бездной, что хочется попробовать эту убийственную смесь эмоций на вкус. Дин размыкает зубы и мягко кусает колючий подбородок, и, когда Сэм наступает, целует, лижет его в скулу. На языке чувствуется соль.  Человеческая кровь в нем предъявляет права на ситуацию, Дину кажется, что он почти скучал. Ему вообще много кажется сегодня. Чтобы заткнуть это, Дин толкается меж губ Сэма языком, целует с яростью, делится с ним ядом: язык все еще кровоточит. Сэм отзывается, будто это последняя их ночь в жизни, и, когда Дин рывком разворачивает его, заваливая на постель, выглядит так, словно его приговорили к казни. Любовно гладит своего палача по рукам. Дин чувствует, как он касается метки, и они оба смотрят на этот уродливый шрам. Сэм быстро убирает руку. Дин ощущает его боль, не физическую, а ту, тягучую и восхитительную. Так было надо, Сэм. Какого хера ты жалеешь об этом сейчас.  Он стягивает с Сэма оставшуюся одежду и обувь, раздевается сам. Все это ненужное барахло летит на пол.  — Ты получишь, — обещает он. И тоже не уточняет.  Он отпускает Сэма взглядом лишь один раз, чтобы мельком проверить, лежит ли смазка на привычном месте. Флакон полупустой, и Дин встряхивает его. Обильно давит в ладонь. Потом вдруг ловит себя на очередной охуенно гениальной идее и делится смазкой с горячей ладонью Сэма.  — Давай сам, — велит он. — Внутрь не толкайся. Сегодня это целиком моё.  Сэм чуть теряется, Дину даже необязательно смотреть на него, чтобы понять это. А потом раздвигается, размыкает губы, чтобы вздохнуть. И гладит себя по мокрому члену. Смотрит в сторону, пока смазка стекает между ягодиц, туда, где он всегда, сколько бы Дин его ни трахал, был тугим и жарким. Туда, где Дин так любил целовать и гладить его языком. А потом Сэм гладит себя, давит на анус, но, такой послушный, не делает больше. Дин видит, как ему хочется. Видит, как под пальцами мелькает его желание заполучить хоть что-то. Скоро он будет сжиматься на нем.  В ящике, среди каких-то наверняка важных бумажек, среди фоток и наборов с отмычками валяется несколько презервативов, скорее всего, давно просроченных, но, чтобы не паскудить их маленький Содом, Дин все равно растягивает по стволу латекс. Он, правда, успел от этого отвыкнуть, потому что одна из прелестей быть демоном — это невозможность подхватить триппер. Надолго отвести взгляд от раскинутого на постели Сэма не выйдет даже при желании. Желания у Дина совсем другие, так что он смазывает себя поверх резинки, кидает смазку на полку за спинкой кровати и тут замечает початую бутылку. Удивляется второй раз за вечер, потому что обычно такую картину можно найти в его комнатах. Что, Сэмми, заливал страдания об утерянном брате градусом? Это даже умиляет, и Дин хмыкает, однако ничего не говорит. Только пьёт, пока смотрит, как Сэм кружит пальцами, пока ласкает себя. Как разводит острые колени шире, и как ему мало. Дин отголоском далекого прошлого вспоминает, как однажды в пылу Сэм признался ему, что фантазировал о нем и делал так с подросткового возраста. Он не знает, но быть может сейчас Сэм думает о том же, потому что даже в ничего не значащем полумраке заметно, как он избегает взгляда и, блять, краснеет. Как только Дин думает об этом, Сэм смотрит, смотрит и зовет его по имени, так, что Дину становится невыносимо. Как же он просит. Как пылает его кожа, и какие у него невыносимые глаза. Виски дерет порез на языке. Дин убирает бутылку и наклоняется к блядкой любви всей своей конченой жизни, чтобы впервые не рассказать ему об этом. Потому что сегодня он не чувствует так. Хотя, скорее всего, просто забыл.  Зато чувствует желание вытрахать из Сэма весь тот бред про спасение души, и про спасение самого себя тоже. Потому что, Сэм, пора повзрослеть. Спасением мы уже занимались. И к чему это привело. Дин целует его, гладит раздвинутые бедра, целует снова. Сэм отзывается полувсхипами, обнимает за шею той рукой, которая недавно была в повязке. Больно, наверное. Дин чувствует вспышку, но не реагирует, лишь направляет себя, гладит членом меж ягодиц. И даже сквозь резинку чувствует, как Сэм пульсирует. Мягко толкается внутрь. Тяжело. Сэм обхватывает его так тесно, что двигаться почти невозможно, Дин отпускает его и толкается снова. Сэм целует так, будто уже умер. Дин отстраняется, удерживаясь на вытянутой руке, внимательно смотрит ему в лицо и, когда Сэм подставляется, пробует снова. Получается хуево, Сэм зажат, и, когда Дин толкается второй раз, Сэм отзывается болью и голосом и все равно вскидывается ему навстречу.  Дин бесится. Сэм если и должен страдать, то не так. Моральные муки, от которых хочется вздернуться или пустить себе пулю в башку, слаще любых других, и Дина устраивают только они. Вся эта херня с жёсткой еблей через кровь никогда не была его темой, наверное, она даже могла задеть его эго: от члена Дина Винчестера не может быть больно. Только райское наслаждение, в очередь, дамы.  Сэм как-то странно хмыкает, и его размазанные ощущения бьют Дина по рецепторам. Он глядит на него, хмуро и задумчиво, видит только задранный подбородок и, склонившись, — болезненно сведенные на переносице брови и крепко сжатые зубы. Что за игры в мазохизм? Недостаточно ещё вкусил боли за все эти годы? Сэм слабым прикосновением просит не уходить, когда он отстраняется, но Дин не может оставить все так. Он хочет перетянуть Сэма на свою сторону окончательно, и демонской крови для этого недостаточно. Но она – главный рубильник.  Он нетвердым шагом доходит до клинка Руби. Бесится еще и потому, что в голове до сих пор называет этот нож именем демонши, которая трахнула и развела на демонский трип его невыносимо правильного брата. В мозгу яркими брызгами окрашиваются воспоминания. Дин так бешено ревновал его к этой суке...  Сэм фокусируется на ноже взглядом охотника. Или хищника, вот тут Дин не уверен, потому что Сэм всегда был и тем и другим.   — На, — коротко бросает он, когда лезвие глубоко режет ладонь. Сэм кидается к ней  раньше, чем Дин успевает прижать кровоточащую руку к его рту. В экстазе закрывает закатившиеся глаза, лижет и пьет, держится за него обеими руками. Дин слышит, как бешено у него колотится сердце, и чувствует его зубы; Сэм намертво присасывается к ране. Звуки, которые он издает, вообще не вяжутся с тем, что они делают. Словно дикий зверь, задравший оленя и теперь пожирающий парное мясо. Дин не может оторвать от этого пиздеца глаз. Верхняя губа у него подрагивает, рот приоткрывается – так ему хочется впиться в Сэма тоже.  Вместо этого он дерет зубами упаковку, вытаскивает презерватив и языком толкает его на пальцы. Внутри него пылает самый жаркий адский котел. Сэм задавленно стонет, словно расстилаясь в  благодарности, и Дин оставляет ему руку, наклоняясь ниже. Пальцы в резинке собирают смазку, гладят сжавшиеся мышцы, Дин вспоминает и повторяет все, что Сэм делал сам, даже ловит ритм. Приходится прогнуться, прильнуть ближе, он задевает Сэма и собственную кожу стоящим хером, и жар новой мощной волной прокатывается от макушки по костям и мясу вниз, до самых стоп. Дин тянется к извозившемуся в крови лицу, потому что ему нужно поделиться этой жарой с Сэмом. Целует сквозь собственные пальцы, мажет языком. Пачкается тоже, но кому в этой комнате не насрать. Сэм мычит, отдирается от руки и гребёт Дина к себе. Целует со стоном, они оба в крови, и, кажется, это взводит его ещё сильнее. Во всяком случае, пальцы проскальзывают в Сэма гораздо лучше. И отзывается он гораздо лучше. Сильнее. Жарче. Дин не слишком торопится, хотя терпение его на исходе. Сэм снова лижет его руку, как сотни раз лизал член, и несмотря на боль Дин ловит кайф, и от желания кончать в Сэма у него поджимаются яйца. Он обязательно сделает это сегодня. Хотя бы в охеренно горячую ненасытную глотку. Дин возвращается назад, а Сэм, абсолютно одурелый, больше не жмется. Он захлебывается – кровью, Дином и собственным голосом. Так во всяком случае это выглядит у Дина в пылающей башке, потому что сам он видит почти ни хрена. Ему кажется, что тело вибрирует от этого голоса. Пальцы уже больше не ощущают никакого сопротивления, Сэм внутри горячий и до невозможности мягкий. Дин решает, что надо сделать ещё лучше. Чтобы уж наверняка. Раненая рука стекает чуть ниже и крепко держит Сэма за плечо, пока Дин сползает, склоняется и широко лижет от самых яиц вверх, так, как любит сам. Мажет кончиком языка по головке, сцеловывает влагу вместе с искусственной смазкой. Пальцами дрочит Сэму сзади, почти свободно, с каждым движением кисти ощущая, как Сэм насаживается сам.  Сэм давит ему на затылок и зовёт его по имени так умоляюще-прекрасно, снова и снова, и Дину хорошо, ему блять просто хорошо. Ему все ещё хочется порвать этого недоделанного спасителя на части, но он уже не уверен, что в этом есть смысл. Гораздо больше смысла в том, чтобы трахаться, есть, пить, трахаться ещё и снова, а потом. Снова. Сэм способен сломить ему хребет. Дин всегда заходился от его силы и однажды сболтнул ему это. Сэм после сделал с ним такое, что наутро было больно ходить. Дин потом попросил еще.  Сейчас все, что Сэм делает, давит Дину на загривок, и Дин с готовностью насаживается на член горлом. Сэм бьётся под ним и, задыхаясь, просит свой главный приз.  – Пожалуйста… – у Дина от этого голоса искрит в глазницах. – Пожалуйста, – повторяет Сэм. Дин ощущает себя увязшим по самую глотку.  Хочется растянуть момент. Он не торопится, время давно перестало существовать для него. Но голос у братишки такой сладкий, а Дин так любит, когда он умоляет... Он отпускает его, приподнимаясь и убирая пальцы. Стягивает с них резинку, она отправляется на пол. Гладит себя, снова двигается ближе и, удерживая Сэма за бедро и чуть отводя его в сторону, прижимается членом к горячему и готовому входу. Толкается внутрь гораздо легче, чем в попытке до этого. Медленно. Не сводя с Сэма глаз. Сэм на члене пульсирует жаром. Дин дышит через рот, света из коридора не хватает, но он ему и не нужен. Он видит каждую деталь. Как Сэм открывает рот, как изгибается линия его бровей. Глаза в полумраке блестят дурманом, Сэм абсолютно, целиком принадлежит ему. Дина ведёт от осознания, что они снова здесь и снова кладут на кем-то придуманные законы аж два болта разом.  Он скользит глубже, разгоняя тесноту и пекло, гладит Сэма по раскинутым бёдрам, по крепкому животу и блестящему от смазки и слюны члену. Сэм гладит его по плечам и шее, и Дин поддается его рукам, наклоняясь и чувствуя, как жар скапливается в уголках глаз. Касается приоткрытого рта губами, гладит и толкается языком. Сэм пахнет кровью и своим, неповторимым запахом кожи. И ещё таким убийственно сильным желанием, что Дин перенимает это, сплетает с собственными эмоциями и почти стонет. Подается назад, плавно, почти выскальзывая. Толкается снова, мимоходом открывая глаза, и никак не может перестать смотреть на перемазанное подсохшей кровью лицо. Целует ещё, глубоко и с жаром, ловит его дыхание. В голове звенит его имя, и Дин, кажется, почти шепчет его. Потом он со слабой, смазанной усмешкой думает, что Сэм верен своим привычкам вечно: он всегда любил загребать его башку здоровыми ручищами, пока они целовались, и Дин безумно любил это. Он любит это и сейчас. То, как Сэм с нажимом гладит его по затылку, ворошит пальцами волосы, и то, как он слабо и невыносимо стонет, пока Дин гладит его язык своим. Все это мутит Дину рассудок. Потом Сэм целует и трогает языком его шею. Дин ощущает это тянущее чувство, после которого у него обычно появлялись яркие пятна на коже, и он пиздел на Сэма по этому поводу ровно полторы минуты, потому что ну заметят, Сэм, заметят. Да кто заметит-то? Незнакомые люди, которые поймут, что – о нет, два мужика ебутся? На мордах не написано, что они братья. Никто не узнает их поганый секретик. Дин не видит свою шею и вообще не думает об этом, но засос стекает с проклятой кожи почти моментально. Если бы он знал такие подробности, то попросил бы Сэма прокусить его насквозь. Впрочем, это тоже не осталось бы на нем долго. Но он об этом не думает. Зубы Сэма, ровные, острые и ласковые, мягко гладят трепещущий под тонким покровом пульс. Потом Сэм срывается на жаркий шепот и, похоже, лишь в последний момент стопорит себя от признания.  – Я так… люблю, когда ты внутри, – голос, спотыкающийся о невидимые преграды, просто убийственный. Дин даже верит его рассказам. Снова выходит почти целиком, задыхается в попытке ответить на поцелуй и чуть приподнимается, глядя на то, как Сэм раскрашивается безмолвным вызовом. Сэм и его легкая улыбка — это пиздец и ад. – Можешь посильнее? Хочу сильнее.  Дин сдает назад. Загребает Сэма за бедра и сильным толчком засаживает ему целиком. Дышит открытым ртом и повторяет. Сэм узкий и горячий, Дину кажется, что вокруг его члена пульсирует целая вселенная. Он не может отвести от Сэма глаз и остановиться тоже не может. Кровати в бункере крепкие, но эта шатается под ними, потому что ни одна койка не выдержит стольких заездов. Сэм больше не тугой, Дин входит в него раз за разом по самые яйца. Дин сочится невыносимой жарой, чувствуя, как крепко Сэм обхватывает его с каждым толчком, и бессовестно стонет на выдохе, когда Сэм снова зовёт его по имени. Сам Сэм сочится только желанием спустить себе на живот, но вместо ласки дерет несчастное покрывало, а потом говорит такое, что Дин чувствует натуральный азарт. Сука, какая же он сука. Эта сука хочет знать, сколько раз Дин заставит его кончить. На ум приходит шутка про количество засечек на спинке кровати, а потом ещё одна – что засечки тут ставить уже негде.  Вместо слов Дин делает, как просят: уперевшись рукой в постель над плечом Сэма, он трахает его глубоко и сильно, уже больше не выскальзывает, лишь ловит и держит раздирающий их обоих ритм.  И смотрит Сэму в лицо, потому что хочет видеть его, когда тот будет кончать. Дышать почти невозможно, глотка и губы пересыхают, и хочется хотя бы закрыть глаза, но Дин все равно смотрит и ловит каждый его звук, а Сэм то шипит сквозь зубы и скалится, то беспомощно, открыто стонет. Дин видит, как его литой сталью живот подбирается, как все тело заходится, и знает, знает, что Сэм уже на грани. На самом краю. Но приходится притормозить и чуть смениться в пространстве, потому что Сэм нагло хватает, дёргает за запястье, кладёт его ладонь себе на губы, словно хочет заглушить собственный голос.  Его лицо как олицетворение всех самых сладких пороков мира. Рука Дина на его губах — греховная длань ада, в который он затянул их обоих. Сэм любит эту руку, язык, словно горячее лезвие, тревожит края раны, и Дин от болезненной вспышки на секунду почти приходит в себя, почти сбивается. Вспышка слишком слабая и теряется в пекле, которое они тут развели. Дин просто смотрит, как Сэм лижет адское топливо. Ему чудится, что глаза у него заволакивает чернотой, но, кажется, это его собственные. Черные или нет, глаза у Сэма закатываются, но он все еще держится за Дина, гладит его и скребёт ногтями. Дин лишь заходится крепче, держит ритм, раз за разом ударяясь о бедра Сэма, ему хочется довести братишку до таких вершин, чтобы, падая, они оба сгорели еще до приземления. Сэм обхватывает его ногами, не мешает, но становится еще ближе. А потом запрокидывается, весь подбирается и становится откровенно громким.  Он дерет Дину волосы, гребёт в захват и сжимается так сильно, что Дин не может двигаться. Кажется, их можно услышать в любой части бункера.  Потом Сэм роняет руки и растекается по постели. Дин выпрямляется, наблюдая. Сравнивает. Сэм все такой же. Пылкий, отзывчивый. Без сил, но все ещё ритмично сжимается на члене, Дин чертовски любит это. И его тоже любит. Любил? Тот, другой Дин. Без черных глаз. Без бессмысленной крови на руках. С не заживающими враз ранами. С душой, которая, хоть и не чиста, но не замарана преисподней. Дин гладит не-свою любовь вдоль тела и по животу и наклоняется, чтобы поцеловать. Губы у Сэма пылают огнем.  – Я хочу ещё, – он словно в бреду.  Дин приподнимается, как только чувствует, что уже можно. Раненой ладонью скользит по его шее, какая разница, кровь все равно уже повсюду. Подбирает под коленями, широко разводя их. Мягко, но целиком вгоняет член в Сэма, следит за реакцией. Делает так ещё раз и на мгновение закрывает глаза, чувствуя, как его взводит. Сэм слаще, жарче и ласковее всего остального в мире. Дин не помнит, почему совсем недавно хотелось раздробить ему череп. Сэм под ним гладит себя руками и гладит его – Дина – взглядом. Тем самым. Зрачки в зрачки. Молебно изогнутые брови. Затягивающий блеск его невозможных глаз. Дин не спешит, покачивает бедрами неторопливо и плавно и пялится неотрывно. У них был такой ритуал. "Смотри на меня, пока я тебя трахаю, и смотри на меня, пока ты трахаешь меня". Сэм приподнимается и тянется к нему, и Дин с готовностью подставляет губы. Не верится, что он хотел, действительно хотел убить это раздражающее существо. Он хочет слиться с ним в одно целое и размотаться по вселенной.  Сэм соскальзывает с него, липнет руками к коже, направляет и давит. Дин укладывается на спину без единого звука, лишь шумно выдыхает, когда спина касается взмокшей под Сэмом постели. Сэм не сводит с него глаз, устраивается сверху, и Дин видит, как быстро он облизывает губы. Потом Сэм берет его член, гладит им себя, и Дин почти вскидывается, потому что мир за секунду сужается до них двоих. Сэм все делает сам. Опускается невозможно медленно, словно издеваясь, и Дин задыхается от этой пытки. Ему ничего не стоит вписать в игру свои правила, но ещё больше ему интересно, чего хочет Сэм. Мысль крутануть его к себе спиной и затрахать до нового оргазма отходит на второй план. Потом. Он сделает это потом.  Сэм опускается на него целиком и весь сжимается, сдавливает его подрагивающими бедрами. Дин смотрит снизу вверх, на острый кадык, на рельефы груди и живота. На волосы, какие же они длинные, Сэм... В башке у него странно щелкает, но Сэм так остро и тесно обхватывает его, что развить мысль у Дина не получается.  Его накрывает лавиной, в паху плавится  раскалённое железо, он почти стонет, пока туман заволакивает ему глаза. Сэм гладит его жаркими ладонями, и каждое касание для Дина как самое ласковое острие в мире. К слову, о ножах... Проклятый клинок проклятой ведьмы вдруг возникает у Сэма в руке, и он с абсолютно одуревшим видом толкается им Дину под подбородок. Первая реакция самая естественная – сбить на пол, заломить и сломать руку, а потом долго бить эту сучару стотонными кулаками, пока она не захлебнется осколками собственных зубов. Вторая – дать Сэму возможность поиграться. Да, клинок Руби, скорее всего, убьет его, особенно если Сэм постарается, но Дину не то чтобы особо есть до этого дело. В конце концов, он столько раз воскресал из мертвых... Он расплывается в самой поганой из своих ухмылок и с вызовом задирает башку. Ощущает лёгкий искрящийся укус острия.  Сэм не припадает к новому порезу, не истекает слюной и не гладит рану языком. Вместо этого он наклоняется, целует, и Дин, отвечая, невольно толкается бедрами. И ощущает холод металла на разогретых поцелуями коже. Клинок рассекает нижнюю губу, Дин шипит от боли и резко, по-звериному дёргается вперёд. Сэм не даёт ему пространства, соскальзывает и садится на член снова, чуть быстрее, чем до этого. Задыхаясь, роняет нож. Прячет лицо в ладонях, всего на секунду. Пальцами зачесывает волосы назад. Боль от пореза смазывает – острым удовольствием и тем, что сквозит в воздухе. Сэм целует его раненый рот. Словно знает, что Дин собирается сказать снова. Словно хочет перестать слишком много думать. Дин чувствует, как у него снова стоит, чувствует, как он трётся о его живот.  Потом Сэм насаживается на него, сильно и до предела, и стонет так открыто и громко, что у Дина подбираются мышцы и пальцы ног. Он обхватывает рукой Сэма за поясницу, заставляя прогнуться и наклониться вперёд, упирается ногами в постель и с силой имеет его. Сэм так хорошо принимает это, и Дин заходится глухим утробным рычанием ему в ненасытные губы.  Послушание… Сэм такой покладистый и гладкий и пылает таким жаром, что Дин чувствует взвод в яйцах и в мозгу. Ему не хочется останавливаться, но Сэм так тянется к его губам, что приходится. Приходится убрать снова упавшие волосы, приходится в невыносимом порыве сжимать эти космы на загривке, приходится целовать взасос, задыхаясь и бесстыдно стеная глоткой.  Сэм немыслимым пеклом перетекает ему на шею и вдруг странно меняется. И Дин чувствует, чует, как его прошибает виной, жалостью и опустошающим смирением. Да что ж такое-то.  Дин требовательно дёргает его за подбородок. Заставляет смотреть. И Сэм смотрит, но взгляд у него бездонный и пустой.   – Ты ведь любишь меня. Сэм отвечает позже, чем Дин ощущает его реакцию: трепет.  – Ты не он, – Сэм содрогается сухим рыданием ему в губы, – ты не он. Дин тянется в кривой улыбке. И хочет ответить: о нет, это я. Это я. Ты любишь меня. Ты всегда западал на монстров. И я худший из них. Сэм не позволяет. Целует снова так раздирающе и хорошо, а потом умудряется делать все ещё лучше. Кладет его рассеченную руку себе на бедро и давит пальцами, заставляя вжаться. Порез раскрывается, кровь мажет по коже. Дин уверен, знает – Сэм выбрал эту руку намеренно. Он ощущает то, как ему хорошо, ощущает откровенный и насквозь больной экстаз, втягивает его носом и открытым ртом и смотрит, смотрит на то, как Сэм ведёт кровоточащей ладонью по животу и груди вверх, как задирается, открывая горло. Словно хочет искупаться весь целиком. Пожалуй, в теории это можно устроить… позже. Когда они разберутся с тем, кто там кем является. Рука останавливается на его сучьей глотке. Дин сжимает пальцы почти бездумно, ощущая ладонью, как колотится разогнавшийся пульс. Чувствует рельеф гортани и бьющуюся под его хваткой жизнь. Если сдавить чуть сильнее и продержать это чуть дольше… Сэм, кажется, думает о том же. Сэм, Господи, Сэм гладит его руку обеими ладонями и жмет, душит себя сильнее. Задыхается. Дин, покачивающийся на краю сознания, слушает его голос и не может вспомнить, было ли в его жизни что-то такое же раздирающе прекрасное. Откровенно говоря, сейчас он вообще ни хера не может вспомнить, зато в раскаленный мозг ввинчивается желание иметь его сзади и в рот, и брать в рот самому, и все это одновременно. Он не думает о том, что физически это невозможно. Только о том, какой у Сэма охренительно горячий и вкусный хер, какое тугое горло и как хорошо и ритмично сжимается его зад на члене. Он даже не может открыть глаза, но чувствует, как меняется Сэм, как он подрагивает весь целиком и как сжимается, прямо вдогонку конченым мыслям. Дин чувствует его запах, жар кожи и знает, что сейчас будет. Рывком тянет его за глотку вниз. Они целуются так, словно ничего больше в мире не осталось. Рука на пульсе слабеет. Дин заползает пальцами в густые волосы и с очередным толчком ощущает взрыв.  Обе руки падают Сэму на бедра, Дин кончает, но все еще двигается, желание толкнуться глубже не отпускает его, хотя куда ещё. Сэм над ним захлёбывается, дрочит себе, взвивается всем телом.  И тоже кончает.  Мир распадается. Дин роняет голову на подушку второй раз и уже больше не пытается поднять ее. Смотрит из-под тяжёлых век на фигуру над собой. Сэм, такой здоровый, вытягивается, давит коленями Дину бока. Впивается в него пальцами. Он всегда так делал, и Дин любил это до одури. До одури. Свет из коридора разбивается за его спиной, Сэм словно подсвечен изнутри. Дин готов смотреть на него вечность. – Дин, – Сэм сипит. Дин чувствует его дрожь, как она вползает по животу вверх, размазывая все то, что он там на нем оставил. Кажется, дрожит даже воздух. Сэм повторяет его имя снова. Склоняется так, словно хочет поцеловать священную реликвию. Или для причастия. Отец, я согрешил. Дин перехватывает его запястья, задирается и валит эту здоровую тушу на спину. Хер у него все ещё твердый, и он разок толкается в затраханное нутро. Сэм отзывается неожиданно ярко, весь звенит в его руках. Под ресницами у него мокро, а рот открывается в самой грязной на свете мольбе.  Бутылка вискаря, смазка, расческа, какие-то бумаги, несколько книг над ними – на полке над койкой, тумбочка и лампа на ней, все разлетается в стороны. Это случается так неожиданно, что Дин дёргается и хватает нож. Выпрямляется, отпуская Сэма, разворачивается, облетая комнату взглядом.  Оба ошарашены.  – Что за… В глазах Сэма проблеск догадки. Дин догадывается тоже, но секундное опоздание стоит ему свободы. Сэму достаточно вытянуть руку.  – Ах ты сука, – ревёт Дин. Беспомощный, пригвожденный к стене чудодевичьей силой младшенького. Голый, хоть это и трогает его меньше всего. – Ты все спланировал, да? Надо было убить тебя. Надо было раскроить тебе череп. Глаза у Сэма полны слез.  – Надо было, – хрипит он. Дин делает попытку вырваться, и Сэм добавляет мягко и горестно: – Дин, я сильнее тебя. И я не планировал. Я не удержался, – голос разламывается, и, чтобы продолжить, ему нужна долгая пауза, во время которой Сэм не смотрит на него. – И, после того, как мы спасём тебя, тебе придется запереть меня снова. Пока отрава не выйдет из меня целиком.  Дин молчит. Молча смотрит, как Сэм опускает руку. Как, болезненно скалясь, собирает и по одной, медленно, натягивает на себя обратно шмотки. Как снова щелкает повязкой, морщится, потому что не стоило снимать ее вообще, но как трахаться с одним подрезанным крылышком. У него дрожат ноги, но ему хватает усилия воли, чтобы держать Дина прибитым к стене. – А меня так и оставишь? С хером на перевес? – Дин хохмит. Привычка у него такая. Иногда она его самого бесит. Бесила. Раньше.  – Нет, – так же тихо отвечает Сэм. Поднимает с пола его джинсы. Потом долго молчит, запихивая Дина в них. Видно, как ему неудобно. И больно. Вот теперь Дин его физической болью наслаждается по полной.  – Сэмми, – зовёт Дин. Линия рта у Сэма дёргается, будто ему неприятно.   – Замолчи, – тихо говорит он. – Я люблю тебя. Настоящего. Со всем твоим дерьмом, со всей твоей столетней депрессией. Со всеми твоими замашками. И не виню. Ни в чем. Но ещё я не позволю тебе остаться на той стороне. Ты понял?  Дин молчит. Давит зубы о зубы.  – Хорошо, – говорит Сэм.