Богу богово

      Наступил тот самый момент июня, когда город полностью погрузился в горячее пыльное марево — из-за смога солнце казалось зловеще-красным и чем-то напоминало планету Татуин. Любая поверхность была раскалённой как сковорода, а в тесных детдомовских комнатах было совершенно нечем дышать — жалкие подобия штор не спасали никак, и уже к полудню они превращались в душные аквариумы.       Ко всей этой тоске добавлялась измождённость от экзаменов, озверевшие к выпуску воспитатели и… чувство пустоты?       Детдом стал чем-то привычным и понятным: в нём были изведаны все закоулки, пыльные секреты шкафов и изгибы мрачного сырого подвала — любопытные глаза, носы и пальцы были вездесущими. Волков знал здание наощупь: в каком косяке можно спрятать мятую пачку толстого «Винстона», где висят запасные ключи от выхода на крышу и как бесшумно открыть старую оконную фрамугу. А вот то, что было за детдомом и его окрестностями, Олега пугало. Ну, как пугало — вызывало неприятное ноющее ощущение в животе, о котором он не признавался никому (сначала даже себе).       Потому что это чувство было совершенно глупым — ну какой страх, камон, впереди вольная жизнь без воспиталок, комендантских часов и профучётов для хулиганов — просто бери её и живи изо всех остервенелых сил. Но почему тогда так хочется вцепиться в замшелый угол серого здания и остаться там?       Будущее для Олега казалось туманным — не то что Серый, он вот с утра до ночи решает задачки для поступления, вдохновлённый и живой как горная речка. Он всё время куда-то летит так, что волосы назад. «И жить торопится, и чувствовать спешит», — припоминает Волков цитату из школьной программы и кривится.       Ему торопиться некуда, и это осознание такое неприятное, будто по листу железа поскребли гвоздём. То ли от того, что он так и не смог загореться какой-то целью, то ли от того, что его никто не ждёт.       А из-за всех этих мыслей становится невыносимо горько во рту и перехватывает дыхание, будто кто-то специально прописал в солнечное сплетение. Волков выуживает спрятанную за драными учебниками пачку сигарет и вываливается в застывший полуденный двор, чтобы покурить в дальнем углу сада.       Там, за изорванной сеткой забора, его практически всегда верно ждёт чёрная собака по кличке Дичь — вот и сейчас она, только почуяв его, радостно скулит, подставляя выцветший на солнце из чёрного в ржавый бок. Волков прячется за куст сирени (на его стволе криво вырезаны «С+О») и со злостью затягивается.       Мерзкая дешёвая сигарета делает горечь во рту ещё ощутимее, дышать от неё явно не легче — но сейчас Олегу плевать. Дичь ластится, молотит землю хвостом, поднимая клубы пыли. В какой-то момент Олегу становится так противно от всего — от себя, от отвратительной сигареты, от превратившегося в застоявшийся пруд детдома, к которому он прирос намертво. Он внезапно вскакивает с места (испуганная Дичь отшатывается от мальчишки), затаптывает недокуренную сигарету (пацаны убили бы его за такое страшное расточительство, но сейчас ему все равно), пролезает в дырку в заборе и бежит прочь так, будто его хотят убить. Воздух горячий и плотный, пробиваться сквозь него получается с трудом, но у Волкова как будто горят стопы, и непонятная тоска гонит его подальше — к сереющим на горизонте бетонным обломкам долгостроев.       От пыли и только что выкуренной сигареты появляется отдышка, лёгкие неприятно болят, а под рёбрами колет, но Олег всё равно бежит и боится повернуть голову назад. Он не боится погони потому что знает, что его всё равно не хватятся. Не от этого ли он бежит? Долгострои ограждены забором, но парень прекрасно знает, что там никого не бывает — всем совершенно плевать на эту убогую окраину. Поэтому он не особо скрывается, ныряя в одну из бетонных расщелин. Это не радостное безумство, подстёгиваемое адреналином, когда даже дышать боишься, а в груди и животе как будто мельтешится что-то живое. Нет, это скорее абсолютное безразличие к тому, что произойдёт дальше.        В коробке из нагретого бетона душно и пахнет мочой. Олег залезает повыше, цепляясь за выступающие арматуры, и усаживается, свесив ноги из того, что должно было стать окном. Волков сочувствует этой бездушной коробке: когда-то она должна была вместить в себя людей, ожить и стать частью чьих-то жизней, а в итоге медленно зарастает и разрушается. Разве не все должно быть предопределено? Судьба там, вот это всё, путеводная звезда как в школьных стихах?       Олег прислоняется головой к стене и закрывает глаза. Он вспоминает, как старая сторожиха Мунира разговаривала с ним, когда ему не спалось зимними ночами, когда за окнами выл промозглый ветер. У неё в сторожке всегда был приглушенный свет и горячий чай — и Олег любил прибегать к ней (пусть бабуля и ворчала, когда видела его босые ноги). Обычно она наливала ему чаю, давала несколько твердых кусков сахара и печенье, и рассказывала о чем-то из своей молодости — и лицо её, всё покрытое морщинами, в свете маленького расписного торшера казалось Олегу родным и подсознательно знакомым. — Бог знает, как нужно, Олежа. И он даёт именно ту дорогу, которая тебе нужна, даже если ты сопротивляешься. Олег хмурил бровки и пытался рассмотреть среди туч этого самого Бога, но почему-то не получалось. А бабушка Мунира смеялась, гладила его по жёстким чёрным волосам и наливала ещё чаю.       От безысходности он попросил бы совета даже у Бога. Но Бог этот ваш такой абстрактный и возвышенный в своей башне из слоновой кости, что до него хрен достучишься и докричишься. Повесил себе табличку «не беспокоить» и плевать хотел на то, что там происходит у людей. От этих мыслей и от тоски по Мунире сдавливает горло и даже хочется заплакать.       Картина маслом: «витязь на распутье», только не витязь совсем, а подросток-детдомовец, сглатывающий обжигающие горло слёзы. От этой слабости и жалости к себе становится противно, и в конце концов Волков отползает от оконного проёма, сворачиваясь калачиком на пыльном бетонном полу. Одиночество весит больше бетона, а осознание того, что в случае, если выбранная дорожка окажется скользкой или непосильной, тебе будет некуда вернуться, бьёт больнее арматуры. Неприятная деталь олегова одиночества ещё и в том, что он обычно не остаётся с собой с глазу на глаз: постоянно то с Серым носится, то играет с пацанами в футбол, то пытается надрать еще не созревших яблок, чтобы заглушить голод после несъедобного ужина. А когда ты занят тем, чтобы разбить кому-то щщи, списать контрольную или чтобы воспетка не запалила болезненно горячие подростковые поцелуи на боковой лестнице, не думаешь о будущем. Это как дышать: обычно делаешь и даже отчета себе не отдаешь, а вот если сконцентрироваться, то потом начнешь задыхаться. Олег чувствует себя так, будто он — кожаная куртка, которую по пьяни прожгли окурком. Как будто что-то в груди оставило неприятно ноющую дыру, и теперь она периодически о себе напоминает. И хочется из себя пепел выскрести, да страшно руку внутрь запускать — а вдруг потом не останется ничего? Волков делает несколько глубоких вдохов, хлопает себя по плечам и выпрыгивает из бетонной коробки. Он не хочет больше оставаться здесь, потому что это как оставаться голым — слишком уязвимым, слишком открытым, разложенным перед самим же собой как детальки не желающего собираться пазла. «Волка ноги кормят» — думает он и бросается прочь от бетонных скелетов. Всё равно в конце концов можно будет постоянно бежать, а там будь что будет. Главное — не надеяться на то, что чья-то рука укажет тебе путь. Потому что тогда будет некого винить, кроме себя самого. Парень возвращается в сад через всё ту же самую дыру в заборе, прячет за привычным дверным косяком помятую сигаретную пачку, а затем поднимается на третий этаж в кабинет географии, где Серый, забаррикадировавшись от остального мира кипами книг, дрочит свою математику. В конце концов, надо же ему напомнить, что через полчаса полдник.