Bunny's secret

      — То есть ты гибрид? Прямо с ушками и хвостиком?       Будь побольше времени на размышления и сарказм, Чонгук бы обязательно скептически приподнял бровь, хмыкнул, потирая подбородок, и философски-отрешённо выдал: «Вопрос, конечно, интересный, тут как посмотреть».       Смотреть тут особо не на что, очевидное отличие не растворяется в воздухе и не стирает память. Да и вопрос не интересный, а смущающий.       Поэтому Чонгук только бледнеет, забывает дышать и неловко кивает головой, больше неосознанно, чем пытаясь контролировать себя.       Ему соглашаться с этим заключением совсем не хочется, никогда не хотелось, но в данный момент и опровергать что-то — бессмысленно. Не хватало только указателей со множеством стрелок в неоновых цветах, показывающих точно на него. На не спрятанные уши, чтобы совсем стало понятно. Или закадрового голоса, говорящего ровно и с чёткой дикцией: «Обратите внимание, перед вами настоящий гибрид, ушки и хвостик прилагаются». Если бы мог, Чонгук сломал все эти вывески и с разворота врезал тому голосу. Но это всё образное, нереальное.       Реальное стоит напротив в облике человека.       Что хуже: в облике человека, который нравится.       Ещё хуже: в облике человека, который нравится и который смог увидеть то, что всегда скрыто.       Человек подловил и подвесил булавкой, чтобы теперь смотреть слишком нагло, пристально и внимательно. Сюда бы ещё микроскоп. И, возможно, лабораторию, чтобы окончательно погрузиться в атмосферу бабочки на рабочем столе.       В горле сушёный комок нервов устраивает пустыню, склеивает и не пропускает слова. Даже если бы те могли появиться. И глаза прячутся под чёлкой. Шоколад застывает, расплавленный в озёра от подскочившей температуры. Взгляд падает вниз, тяжестью на пол. Не разбивается, на сахарные осколки не рассыпается, поэтому приходится сосредоточиться на чём есть.       Плитка ничего такая, оказывается. А на кроссовках не мешало бы поменять шнурки, можно какие-нибудь яркие, чтобы в экстренных ситуациях, подобно этой, все смотрели вниз, отвлекаясь цветом. Зелёные бы хорошо подошли.       — Чонгуки…       Но не все смогли бы смотреть туда, на яркие шнурки. Не все могут попасться на простой трюк с отвлечением внимания. Всегда есть исключение, это со школьных знаний известно, а применимо в жизни.       Исключение, которое будет смотреть упрямо и делать первый шаг белыми кедами к серым кроссовкам без ярких шнурков.       У исключения взгляд, как у Медузы Горгоны, ощутимый, внушительный. Чонгук уверен, подними он голову, точно обратится камнем. Застынет хреновой статуей, пойманного за шкирку кролика.       Перспектива ужасная, не привлекает и вынуждает сильнее натянуть капюшон, в попытке спрятать ненавистные кроличьи уши.       Глаза закрываются, руки сжимаются в кулаки. И в темноте, под закрытыми веками, сразу портрет. Выученный наизусть с памятью на родинки. Тёмно-русые вьющиеся волосы, всегда в творческом беспорядке, пушистые и воздушные; три серёжки в правом ухе; глаза — густая карамель, где утонуть легче, чем в море; аккуратный нос и приоткрытые губы. Фенечки на левом запястье, одежда в светлых тонах, любые мелочи записаны. Рисуется смелыми и точными штрихами.       Художник мог бы позавидовать скорости и детализации с точным подбором цветов. Но Чонгук никому не покажет, это для него. Холст навсегда останется в собственных глазах.       Лишь с поправкой на сегодняшнюю ситуацию, вместо всегда нежного взгляда рисуется окрашенный в отвращение.       Он не замечает, что творится не там, в мире самовнушения, а прямо. Только глаза раскрыть, чтобы увидеть настоящий оттенок.       Взгляд, окрашенный золотыми искрами в восторг, восхищение и любовь. Там блеск и едва мультяшные сердечки не вырываются.       — Чонгук, — пробует ещё раз, зовёт к себе. Голос у Тэхёна приятный, обволакивает и не даёт сделать шаг назад. Чонгук прирастает к полу, мотает головой, не открывая глаз. Отрицает для самого себя, что всё это происходит. Пока к нему медленно подступают ближе. Сердце снова отбивает дикий ритм, воздух становится тяжелее.       Тэхён непонятный. Это единственное, что стало понятно, с первой встречи.       С самого начала он оставлял в груди такие же неясные чувства. Отпечаток за отпечатком, проходился по душе мягко и тихо. Бросал за собой цветы, нашёптывал для них заклинания роста, чтобы за короткое время они превратили пустыню в цветочное поле. Он делал это плавно и легко, стоило им только столкнуться взглядами или обменяться короткими фразами. Таких мелочей ему хватало. Чонгук не успевал заметить, но дома, прикладывая руку к сердцу, вслушивался в странный ритм. С этими звуками цветочное поле разрасталось дальше.       Тэхён дарил широкую улыбку, мог мимолётно коснуться плеча при приветствии, словно его притягивало. Может, их разные полюса, так выдавали себя. Пытались столкнуть навстречу друг другу. На полной скорости, чтобы срослись, застряли и не смогли отлипнуть.       Чонгук — романтик, поэтому списывает на красивые метафоры и свою фантазию. Чонгук не уверен в себе и тем более в крохотной и пищащей мысли о чужой симпатии. Чонгук отвергает и прячет под замок тот факт, что всё по-настоящему.       Пока от Тэхёна во все стороны искрилось чем-то ярким, похожим на брызги фейерверка.       Чонгук на это сияние смотрел чаще, чем понимал.       Тэхён в кафетерии: его губы измазаны соусом, но он эмоционально что-то говорит своим друзьям за столом. Может быстро посмотреть в сторону своего наблюдателя, поймать в карамельный капкан и помахать рукой. Карамель — ловушка без выхода. Манит сладостью и утягивает на самое дно.       Тэхён в аудитории, когда у них совмещённая пара по литературе: кутается в свою бежевую толстовку с анимешным принтом и дремлет на раскрытой тетради. К нему хочется сесть рядом, прижаться и любоваться.       Тэхён в библиотеке: помогает достать книгу с верхней полки. Протягивает, улыбаясь и задерживает руку, разделяя тепло. Говорит, что был рад помочь, просит обращаться в любой момент и, посмеиваясь, уходит. Перед этим потрепав за щёку.       Чонгук любил смотреть со стороны, любил отмечать для себя новые детали и вкусы.       Он любил издалека.       Позиция стороннего наблюдателя устраивала идеально. Он был влюблённым в новую звезду астрономом, который эгоистично открыл её для себя, погружаясь в изучение. Ведь никогда не сможет приблизиться или стать кем-то значимым.       Возможно, из-за этих мыслей или страха опозориться, или раскрыть себя, он сбегал при любой возможности.       В моменты особо заполненные напряжением и маленьким расстоянием между ними, сердце стучало по-предательски слишком громко. Человеку хотелось рассказать все тайны. Самого Чонгука пугая тем, как может разорваться от скорости. Точно как у маленького кролика, который близко подобрался к лису. А у хищника глаза завораживают, хватают и ведут в ловушку. И Чонгук не знал, как и что с этим делать дальше.       Зато знал наверняка, что ненавидел свою сущность.       Эти длинные уши с серым мехом, что вечно были надёжно спрятаны под капюшонами или бини. Приходилось прижимать их вплотную к голове, иногда ужасно неприятно, иногда больно, но Чонгук считал это необходимостью. Каждое утро фиксировал, кусая губы, только бы не раскрыться перед всеми. Только бы его раковина не треснула, и он не оказался беззащитным среди чёрных змей и их злобных смешков.       Ненавидел дурацкий хвостик, который, к счастью, скрывать проще простого. И, в особенности, ненавидел чуть крупные, выпирающие передние зубы, потому улыбки от него было не дождаться.       Чонгук стыдился себя. Не хотел признавать.       Не того, что родился гибридом, это довольно распространено, а того: кем именно ему повезло оказаться.       Быть кроликом — всё равно, что поставить на себе клеймо. Милый, хрупкий, слабый. Люди будут видеть его жалким, ни на что неспособным, и смеяться. Какой-нибудь очередной гибрид льва начнёт издеваться и не давать прохода. Караулить каждую свободную минуту, пародировать рычание и нести чушь про добычу. Его дружки, люди и такие же гибриды хищников, будут согласно кивать и говорить, чтобы бежал подальше, пока не съели.       И плевать, что сам Чонгук занимается спортом, получил чёрный пояс по карате и может без угрызений совести и без усилий сломать челюсть.       Он прошёл всё это в школе и устал. Нет сил попадать во временную петлю и проживать эти слизкие моменты снова. Погружаться в тёмный бассейн этих голосов, чувствовать дрожь и ту самую уязвимость, которую они так пытались приклеить. Терпеть других гибридов, людей — их всех. Лучше затеряться в массе и стать безликим.       Чонгук не слабый, не глупый и не хочет, чтобы в нём видели только самую малую часть от того, кто он сам.       Даже если пришлось себя же заточить в подобие тюрьмы, постоянно прячась.       Может быть, нужно время для принятия себя. А может, он останется в этой клетке на всю жизнь. Или нужен новый взгляд, чтобы без смеха и не обидный, а добрый и искренний, полный поддержки и принятия.       В университете с этим проще. Никто не трогает без причины и просто пытается выживать в учебные будни по-своему.       Кто-то, активно посещая лекции, с ведением записей и отметками на отлично. Кто-то, косплея зомби, с синяками и тяжестью от новой жизни, подработок и поиска себя. Кто-то, не желая находиться, обречённо тащит взваленное бремя. Кто-то с беззаботностью и предвкушением очередной вечеринки.       Кто-то, кто выращивает у одного гибрида кролика в груди сады из редких цветов. Кто-то, кому захочется приблизиться, заползти в душу и свернуться там клубочком на сердце. Кто-то, кому захочется подбросить шоколадный батончик или булочку в шкафчик со стикером фиолетового сердечка.       Кто будет стоять сейчас напротив и прикусывать губу.       Глаза всё-таки открыть приходится. Мир не рухнул, время не повернулось вспять, портал под ногами не открылся, поэтому приходится встречать последствия своей невнимательности.       Тэхён не сдвинулся в сторону, не ушёл рассказывать другим, не махнул рукой. Он всё такой же, не прячется и не пытается удержать свои чувства на поводке.       — Я никому не скажу, не бойся, — он, видимо, читает мысли и улыбается, слегка склоняет голову к плечу и делает ещё шаг навстречу.       А Чонгук не этого сейчас боится, не того, что кто-то там из остального мира узнает. Ведь сейчас мир сжимается здесь, он в тёплом взгляде и мягкости.       Даже его отрицание заинтересованности со стороны Тэхёна идёт трещинами и заливается поверх карамелью. Даже с его неверием в ответные чувства тут нечем возражать. Всё очевидно и раскрыто. Тэхён прямо в открытых ладонях протягивает своё сердце, обвязанное красной ленточкой.       — Покажешь мне? — он оказывается совсем рядом, так близко, что Чонгук чувствует его дыхание. Кажется немного и оно оставит ожоги на коже. Хотя под кожей уже всё плавится и кипит. Поэтому пытается отступить, но его руки ловят и говорят тихо, едва слышно: — Пожалуйста.       Чонгук мотает головой, не может нормально дышать.       — Не хочешь? — Тэхён почему-то не отпускает и улыбаться не перестаёт. Чонгук знал, что он необычный, но оказался самым необычайным. — Ты красивый, знаешь?       Нет, Чонгук не знает, а если знает, то спрятал это где-то так далеко и глубоко, что уже забыл под грудой постоянных сомнений.       — Зачем ты это говоришь? Что ты хочешь? — голос немного хрипит от долгого молчания.       Чонгук выпрямляется, накачивает себя всем тем приобретённым цинизмом и сомнениями, но сдувается и остаётся лопнувшим воздушным шариком у ног Тэхёна. Ведь у него только искренность в каждом его движении, поглаживании подрагивающих рук одного крольчонка, в неподдельной красоте открытого взгляда.       — Говорю, потому что это правда. А хочу: позвать тебя на свидание и потрогать твои ушки.       В туалете не место для романтики. Но они застряли здесь, раскрывая каждый свои секреты. Чонгук перед зеркалом поправлял серое ушко, а Тэхён ворвался резко, точно также, как пару месяцев назад в самое сердце.       Последние слова завершают всю картину, встают аккуратно на свои места. Хоть и сопровождаются раскатами грома. Пазлы складывались постепенно, без спешки. Взгляды, касания, шоколад, улыбки. Финальный кусочек не становится неожиданным, он просто заполняет пустоту. Там оказывается заветное, сильное, на букву «л».       Но Чонгук на всякий случай переспрашивает, пока мозаика не вросла в него окончательно:       — Ты это точно мне?       Времени на ответ не требуется, таймер не нужен. Тэхён шепчет по слогам:       — Только тебе, Чонгуки.       Пока этот цунами накрывает Чонгука с головой, обрушивается чем-то мучительным, но прекрасным, молчание затягивается.       Тэхён его не торопит, только любуется, наконец, вблизи и пытается проглотить своё любопытство. У него руки едва контролируются, хотят сами пробраться под капюшон и коснуться, наверняка, мягкой шёрстки.       Но он подождёт, сколько бы времени не понадобилось, пока Чонгук сам не захочет и не доверится. Тэхён его привык ждать, разве что теперь хочет показать это очевидней и быть ближе. Тэхён о нём привык мечтать. Тэхён привык думать без перерыва.       Тэхён привык смотреть на него. На его чёрные волосы, которые обычно почти не видно, только чёлку, но эти ночные нити всё равно хотелось потрогать и зарыться рукой в остальные пряди, прячущиеся под капюшонами тёмной свободной одежды. Смотреть в глаза — горячий шоколад, сладость, без которой не прожить. Смотреть на губы, на серебристое колечко на нём, на нос, на тело. Браслет на левой руке, два кольца на правой: указательный и средний палец. Для себя сделать слепок и скульптуру сохранить в отсеках самого важного. Прямо под табличкой: save forever.       Тэхён привык отмечать про себя его вкусы. Любоваться красотой и привычками.       Чонгук в кафетерии: у него любимая булочка с корицей и яблочный сок. Он хмурой сосредоточенностью листает конспекты, поправляет наушники и капюшон. Не знает, что Тэхён через несколько столиков от него эмоционально говорит своим друзьям только о том, кто успел забрать его сердце. Не может спокойно сидеть на месте и получает от лучшего друга за неугомонную влюблённость. Их взгляды встречаются и между ними золотая цепочка.       Чонгук в аудитории, когда у них совмещённая пара по литературе: слушает профессора, делает записи в тетради. В какой-то момент задумывается и смотрит на облака за окном. Мечтательный, далёкий. Хочется сфотографировать себе на память и оказаться рядом, взять за руку и наслаждаться его теплом.       Чонгук в библиотеке: не может дотянуться до учебника по философии и едва не падает, вместе с паникой Тэхёна следом. Бурчит, что достал бы и сам, но благодарит, когда книга в его руках. Молчит, видно, что волнуется. Очаровательно краснеет и трёт щёку, когда руки сами потянулись дотронуться.       Тэхён любил издалека, но усердно строил мост под ногами, чтобы быть рядом всегда. Здесь нет пути назад, нет желания сдаваться. Он построит прочно и на века, лишь бы Чонгук не сбегал, а решился пройти вместе.       Когда компания парней вваливается в туалет, они оба вспоминают где находятся, выныривают из-под волн, которые обоих чуть не проглотили целиком. Обманчивость мира на двоих рушится с чужими голосами, но остаётся в невидимом и неозвученном. Переплетается во взглядах.       Чонгук прячет свои руки за спину и быстро выходит наружу. Не оборачивается и не сбавляет шаг. Чувствует и знает, что за ним, точно по его следам, идёт причина его вечной тахикардии.       Под лестницей не многим лучше, но рядом с нужным и важным человеком, который неловко встаёт рядом — всё это становится не важно.       — Тебя не смешит, что я такой? — неуверенность не только в голосе, но и в притоптывании ногой, в прикрытых глазах и страхе ошибиться.       Тэхён хмурится, находит его руку не глядя, чувствует зависимость от этого простого касания, и сам не понимая успокаивает.       — Я не знаю через что ты прошёл, чтобы так думать, — он говорит серьёзно, неосознанно двигается ближе, — но я не вижу ничего смешного. Ты всё тот же Чон Чонгук: красивый, добрый, уютный и умный. Только ещё и с такой очаровательной особенностью.       У него слова идут легко, следуют дорожкой за чувствами, чтобы добежать и остаться рядом с тем, к кому они всегда стремились.       Чонгук смотрит в ответ, не находит ничего хоть отдалённо похожего на шутку и несмело стягивает свой капюшон. Вместе с ним слетают первые стены его клетки.       Страшно, волнительно, но бережное первое касание к его длинному серому уху приносит столько тепла, что все остальные стены плавятся, остаётся только желание продлить этот момент и прижаться к ладони ещё больше.       Тэхён случайно пищит, гладит и не может остановиться, продолжает повторять насколько он в восторге, насколько это классные ощущения. И забавно бурчит о несправедливости прятать такую красоту.       А Чонгук впервые ему улыбается. Уголки губ без тяжести прошедших лет поднимаются вверх. Он сам проникается эмоциями, их счастьем и общим моментом. Ему хорошо, а уши не раздражают как это было всегда.       Прикосновения приятные, ласковые, приносят новое удовольствие и вгоняют в полудрёму. Чонгук расслабляется настолько, что тело тяжелеет, а глаза закрываются. Тэхён ловит его в крепкие объятия, оставив быстрый поцелуй на щеке. И поднимает за подбородок, просит посмотреть и услышать.       — Ты прекрасен, Чонгуки, — шёпотом прямо в губы. — И я тебе ещё докажу насколько ты лучше, чем это возможно представить.       Они больше не говорят, смотря только в глаза друг другу. Изучают, понимают. И это ещё больше заставляет верить. Тут не только слова, тут на дне пульсирующих зрачков желание коснуться и просьба не прогонять. Тут читается так много и так мало одновременно, что голова кружится. Может, это всё кажется, потому что Чонгук по-прежнему сомневается во всём, что касается его и человека, который ему нравится.       Но когда его целуют, понимает, что снова ошибся.       Тут не может казаться, тут уверенность и осознанность.       Тут любовь вблизи.       По щекам ползёт красный, разливается неловкостью. Глаза открыты, поэтому те же краски смущения от поцелуя Чонгук видит и у Тэхёна. Их губы просто прижаты, склеились без движений.       Чонгук молчаливо соглашается попробовать, когда делает крохотный шаг навстречу и когда сам превращает их касание в полноценный поцелуй. Неловко и невинно, но по-настоящему идеально.       И когда в поцелуе сталкиваются две улыбки, он понимает, что сделал правильно.