***
19 июля 2022 г., 12:00
Ведьма пламени смотрит непримиримо и гордо. С головы до ног перемазанный в крови, своей и чужой, Дилюк, прикованный к стене, ненавидит Кэйю все так же сильно, как и раньше. Удивительно даже, откуда у него находится столько энергии на такое могущественное чувство, в то время как тело истощено до предела голодом, пытками и эмоциональным напряжением?
Дилюк никогда Кэйю не разочаровывает: все такой же огненный, вспыльчивый и неуправляемый, как и раньше. Жаль только, что говорить не может, потому что давным-давно лишился острого языка, а еще носит на шее очаровательное украшеньице, тонкий серебряный чокер-блокиратор; так два самых главных инструмента любой ведьмы – слова и магия – оказываются вне зоны досягаемости.
Зато ненависть – ослепляющая, обжигающая, неизмеримая – всегда при нем и, кажется, даже жжется, стоит только заглянуть Дилюку в глаза.
– Как поживает моя любимая ведьма? – мурлычет Кэйя, бесстрашно подходя ближе. Дилюк окидывает его в ответ таким взглядом, что у кого другого от ужаса подкосились бы колени. Ведьма пламени – легендарное бессмертное существо, неизменно восстающее из пепла после каждой гибели, сравнивающее с землей целые города щелчком пальцев; знать, что в твоих руках находится сила, способная уничтожить тебя во мгновение ока, до неожиданного приятно… и возбуждающе.
Дилюк, лишенный голоса и магии, больше ничего не может противопоставить Кэйе, который находится на пике могущества, имеет поддержку сильнейших магов Кхаэнри’ах и буквально держит его за жабры. Ни одно завоевание целой страны не проходит бесследно, поэтому тюрьмы замка до краев переполнены полумертвыми мондаштадцами, не способными дать отпор. Дилюк, ведьма пламени, покровитель Мондштадта так сильно любил свой народ, что предпочел сдаться в обмен на обещание, что кхаэнрийская армия никого не тронет.
Пообещать можно все что угодно, однако исполнять не обязательно. Наивный, наивный Дилюк, добровольно согласившийся на пытки, опыты и бесконечный круг насилия. Смотреть на его лицо, перекошенное от осознания ошибки, было истинным удовольствием – Кэйя до сих пор не отказывает себе в развлечении и время от времени напоминает Дилюку о том, что он сам, сам на это подписался.
Ведьма пламени Дилюк, легендарное солнце Мондштадта, оказался в западне, из которой нет выхода: его пленил Кэйя, луна Кхаэнри’ах, более известный в народе как король-тиран.
И тогда луна затмила солнце.
Широкая грудь тяжело вздымается от дыхания, алые, как кровь, волосы липнут к лицу и шее: в темнице, где держат Дилюка, почему-то необычайно жарко, однако Кэйя беспечно списывает это на сотрясающее его возбуждение. Наблюдать за кем-то столь прекрасным и сломанным одновременно доставляет ему необычайное наслаждение, и кровь вскипает в жилах; Кэйе даже не обязательно пачкать руки, чтобы доводить Дилюка до грани, – за него все делают преданные слуги, мастерски умеющие причинять боль, но так, чтобы не перегнуть палку.
Кэйе приятно, что кто-то разделяет его увлечения, даже несмотря на ужас, испытываемый не перед Дилюком – ужасным могущественным чудовищем, – но перед самим Кэйей.
Даже отрезанная от пламени, ведьма пламени чрезвычайно живуча: видимо, мана все же продолжает циркулировать в организме, невзирая на чокер-блокиратор, потому отрубленные конечности медленно, но верно отрастают, а ужасные раны – затягиваются, не оставляя и шрама. Дилюк – бессмертная, живучая тварь, которая способна уцелеть не только после жестоких пыток, но и после заклинаний, убивающих за мгновение; как феникс восстает из пепла, так и ведьма пламени воскрешается из жалких крупиц маны, оставшихся в воздухе.
Таких надо запечатывать сотнями ритуалов на веки вечные, стирать любое упоминание в истории и закрывать рты каждому, кто осмелится вспомнить. Но Кэйе плевать на правила, советы и рекомендации, для него закон не писан – именно поэтому он сажает чудовище на цепь и в клетку, чтобы потешить самолюбие.
Для него вид ведьмы, обессиленной и едва живой после всех перенесенных мучений, заставляет кровь закипать. Дилюк размыкает пересохшие губы, и Кэйя прослеживает этот жест с преувеличенным вниманием, упивается им и безо всякого стыда ощущает, как в штанах становится тесно. Он приближается к Дилюку, и тот дергается в сторону, угрожающе позвенивая цепями; в алых глазах плещется ненависть столь сильная, что захватывает дух. Кэйя по-лисьи улыбается, отмечая мелькнувшую во взгляде вспышку раздражения, и бесстрашно хватает Дилюка за подбородок – унизительным, некрасивым жестом.
– Молчишь, как всегда молчишь, – практически нежно тянет он и с силой давит на запекшуюся царапину на щеке. Дилюк дергает головой, стараясь вывернуться из хватки, но не преуспевает – Кэйя держит так крепко, что после наверняка останутся новые синяки, которые, впрочем, затянутся совсем скоро.
У Дилюка не кожа, а настоящая лава – Кэйе кажется, что на пальцах и ладонях моментально набухают ожоги, стоит ему только прикоснуться. Дилюк – солнце, слепящее и безжалостное, Дилюк – пламя, неукротимое и жестокое; в своих попытках защитить народ, который он поклялся оберегать, он обрек себя на самую мучительную участь из всех возможных.
Первое время Дилюк еще пытался сопротивляться, и тогда Кэйя выпотрошил светловолосую девушку со смирившимся взглядом прямо у него на глазах. Тогда ему показалось, что ведьма растерзает его прямо на месте: вырвется из ограничивающих оков, невзирая на наложенные заклинания, вырванный язык и чокер-блокиратор, и разорвет голыми руками.
– О, неужели ты думал, что я позволю тебе вести себя как захочется? – спросил тогда он, стирая кровь со щеки, и едва не присел, когда Дилюк обжег его полным ненависти взглядом. – Каждая твоя попытка вырваться на свободу, Дилюк, обратится смертью выходца из народа, который ты так горячо любишь. Надеюсь, мы друг друга поняли?
И Дилюк перестал. Он сносил любую боль, вербальные унижения и никогда не переставал глядеть голодным разъяренным драконом, готовым в любую секунду вцепиться в глотку и выдрать трахею, стоит лишь зазеваться.
Даже уничтоженный физически, Дилюк горел и сиял – истинная ведьма пламени, солнце Мондштадта. Его пламя хотелось потушить, свет – загасить, но он не ломался, упрямое-упрямое бессмертное чудовище, прожившее столько лет, сколько Кэйе, вероятно, и не снилось.
Любой ребенок хочет попробовать на зубок любимую игрушку; таким ребенком считает себя и он.
И луна затмевает солнце, которое тускнеет и гаснет с каждым днем все отчетливее и отчетливее, и это приводит Кэйю в экстаз.
– Ну, моя милая ведьма, во что бы нам сыграть сегодня? – поет Кэйя. Дилюк ничего не отвечает, но и взгляда с него не сводит, такого мрачного и страшного, что по коже тянется вереница мурашек; воздух обжигает легкие, и Кэйя чувствует, как по шее стекает капля пота и растворяется в вороте рубашки. Ему жарко, так жарко, он будто горит изнутри; ему душно от ненависти, которая растекается по клетке губительным ядом.
Кэйя ждет ответа: презрительного оскала, яростного взгляда и попыток вывернуться из цепких пальцев.
Но ведьма утомленно закрывает глаза, и у Кэйи внутри все обрывается.
– Эй, эй, эй, шутить со мной вздумал? – строгим ледяным тоном произносит Кэйя и отнюдь не ласково дергает Дилюка за подбородок так, что голова безвольно поворачивается в сторону. – Живо открывай глаза, пламенное отродье. Я не разрешал тебе сдаваться.
Дилюк не реагирует: даже не дергается, когда под ребра влетает крепкий кулак, лишь хватает ртом воздух и сгибается пополам. Кэйя вздергивает его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и пристально заглядывает в усталые, равнодушные глаза.
– Ты не посмеешь, – шипит он, и грудь сводит ледяным разочарованием, которое не растапливает даже жар раскаленной до предела темницы. Дилюк медленно, вяло моргает и обмякает в руках Кэйи. – Ты не посмеешь сломаться, не посмеешь! Ведьма пламени, монштадское солнце, ты не посмеешь!
В ответ он не получает ни взгляда, ни вздоха. Дилюк устойчив к боли и унижениям, он вытерпел столько всего, что кому-либо другому и в кошмаре не привидится, поэтому, чтобы расшевелить его, нужно придумать что-то другое, что-то более изощренное и нестандартное в своей новизне. Ярость вперемешку с неверием и горечью смешиваются в причудливый коктейль, горчащий на кончике языка ядом.
Сухие губы размыкаются, между ровными рядами зубов на мгновение появляется влажный язык и тут же исчезает; и Кэйю переклинивает. Он замирает, не убирая рук от плеча и из волос, и намертво залипает на приоткрытый рот. Из горла рвется шумный вздох, но вместо этого Кэйя срывается на рычание – а после вгрызается в губы Дилюка.
Он не думает, почему и зачем решается его поцеловать, а просто делает; тонкая кожица лопается под напором зубов, и в рот брызжет кровь, обжигающе горячая, как и сам Дилюк, и отдает на вкус металлом. Языком Кэйя задевает бугристый обрубок, оставшийся вместо языка, и его прошивает крупной дрожью, а сознание меркнет от возбуждения.
Кэйя целует опаснейшее существо, которое носит эта земля, и никто, никто не может его остановить.
Он не думает, а потому даже не замечает, как в клетке становится все жарче и жарче, так, что пот стекает ручьем и дышать получается через раз, и как он слабеет с секунды на секунду. У него кружится голова и все мутнеет перед глазами, и когда он отступает от Дилюка на шаг, то замечает, как между их ртами тянется едва заметная нить маны. Кэйю мигом прошибает осознанием, что во время поцелуя из него высосали энергию – ту самую, которую Дилюк никак не мог накопить самостоятельно в силу блокиратора.
Кэйя не видит, но чувствует, как от жара кожа пузырится волдырями и сползает с костей и мышц, и пытается набросить защитное заклинание, но ничего не может сделать: ведьма, чертова ведьма пламени задурила ему голову и забрала всю накопленную ману. Дилюк притворился, что сдался, что ослаб, и заставил пойти на крайние меры – просчитал все, что мог, заранее, и выбрал наиболее применимую линию поведения.
Перед глазами все темнеет, и каждый вдох обжигает горло, словно Кэйя дышит чистым пламенем. Он хрипит, опускаясь на колени, но заставляет себя взглянуть на Дилюка.
Пламя искажает черты изнуренного лица, и Дилюк перестает быть похожим на человека. Огонь ревет и завывает в ушах, сжирает одежду и стремится обглодать кости; все вокруг горит, слышатся чьи-то крики, и Кэйя знает: где-то там, наверху, умирает его народ.
Кэйя заморозил насмерть людей Дилюка – Дилюк в ответ сожжет его людей.
Око за око.
Цепи трескаются и лопаются, и ведьма пламени освобождается, поводя плечами, а после поднимается на ноги. Теперь они меняются ролями: Кэйя, сжигаемый болью, валяется на полу, в то время как Дилюк нависает над ним неотвратимой катастрофой. Кэйя практически ничего не видит, лишь чувствует запах паленой плоти; в горле комом застывает нечеловеческий крик. Последнее, что он слышит, это вплетенное в завывание пламени:
– Гори в аду.
И мир вспыхивает ярче тысячи солнц.
