Виноват

-Нравится убегать? Прятаться и искать повсюду виновных, а, генерал Сюаньчжень? -Что? -Считаешь, что только тебе было больно за всю свою жизнь? Особенный, что ли? Хочешь посмотреть, кого ты бросил, и что с ним было? -Что ты от меня хочешь? — кричит куда-то в пустоту Му Цин. Чей-то знакомый голос, кажется, звучит со всех сторон, окутывает мелодичным тембром и вгоняет в сумасшествие. -Ха-ха, неужели правильно говорят, что боги слепы? Тогда ты среди них самый слепой. — Голос, теперь четко слышимый за спиной, становится все резче и громче, и генерал машинально хватает за кисть темную фигуру. -Да кто ты такой? -А-Цин, А-Цин… Я тот, кого ты ненавидишь больше всего на свете. — Фигура впивается в запястье Му Цина, прямо за то место, где всего полтора года его сковывала проклятая канга, сильнее сжимает его и медленно выходит из тени. От того, что видит мужчина, становится скверно. Боль, тоска и безмерное отвращение доводят до тошноты и ярости. Его бросает в дрожь, руки холодеют, а неестественная улыбка от омерзения ползет вверх, вгоняя генерала в безумие. Он машет головой и медленно отходит назад. -Ну же, смотри, смотри внимательно в свою же пустоту и гниль! — лицо неизвестной доселе фигуры приближается к Му Цину и, усмехаясь, добавляет. — Узнаешь? Это ты. Я — это ты! Фигура Му Цина, словно кривое отражение в зеркале смеется, а после склоняет голову набок. Черные волосы ниспадают с плеч, превращаясь в темные липкие ручьи. Они льются, заполоняют собой все пространство, от них невозможно сбежать, а дышать с каждой секундой становится все тяжелее. Отражение хватает бледными руками горло Сюаньчженя. Его глаза наполняются черным, а безумная улыбка пропадает с лица, сменяясь злобным оскалом. -Смотри, что ты сделал! Тебе было так же больно? Смотри, что такое настоящая боль! Не можешь? Мертвые не устают, а поэтому смотри. Смотри! Смотри!

***

На грязный, всеми божествами забытый темный, пропитанный смертью и страданиями, застрявший в нищете, словно в твердом коконе, район прекраснейшей столицы впервые за десятки лет с неба спустился еле заметный луч света. Бледный, хрупкий, едва живой, у молодой пары распустился давно желанный цветок. Тот день юная дева помнила до самого последнего вздоха, и на смертном одре она, улыбаясь, вспоминала лишь свой юный светлый улыбающийся нежный цветок.       Мальчик. Маленький, с кожей, белее луны, он смотрел своими большими темными глазами на рыдающих от счастья родителей. Знал ли он тогда, на что приходилось им идти ради него, насколько тяжела жизнь ребенка, рожденного в болезни, преступности и пожирающей заживо нищете? Знал ли, что слезы счастья ни за что не сравнятся с горячими слезами боли, потерь и ненависти?

***

      Темнота. Непривычное состояние для дворца Сюаньчженя, ведь огонь в различных его видах, будь то камин или обычная свечка, всегда поддерживается внутри стен. Не слышно и привычный гомон снующих туда-сюда подчиненных. Со стороны, может показаться, что дворец давно заброшен, и в нем никогда и не было-то жизни, лишь дребезг бьющегося стекла доносится с верхнего этажа, прямо из покоев генерала, указывая на жизнь во дворце.       Он сидит на коленях, согнувшись пополам у разбитого серебряного зеркала, сжимает осколки, пачкает кровью руки, пол и драгоценные ковры. Его грудь судорожно подымается и опускается — он пытается нормально дышать, но воздуха как назло не хватает. Му Цин плачет. Бесшумно, сдержанно, ведь из-за гордости он никогда не позволит себе кричать от боли во все горло. Слезы падают с бледного лица прямо на пол, не успевают касаться щек.       Ладони все крепче сжимают зеркало, во всхлипах просачивается едва различимый хрип. Больно… Кричать нельзя. Почему? Это его расплата, придуманная им же для него самого. Убить. Свою гордость, самолюбие и рассудок. Зачем? Виноват. Он сам вынес себе вердикт, сам понесет и наказание, испытает хоть часть той боли, что и Наследный Принц Сяньлэ. Пронзить себя саблей просто не хватает смелости. От этого становится противно и тошно от самого себя. И он вонзает острое стекло все глубже в собственную плоть, ведь это единственное, на что он, гнилой, трусливый и жалкий Му Цин, способен…

***

      Не все сказки имеют счастливый конец. В истории маленького мальчика из трущоб его априори не было.       Пытаясь выжить среди грешного сброда, ненароком самому приходится становиться преступником.       Мальчик, сидящий на руках у матери, не мог сдержать слез. Он смотрел то на бесшумно плачущую маму, то на эшафот, на который она так часто устремляла свой уставший от слез взгляд. На подмостках стояли трое мужчин. У всех завязаны за спиной руки: один пытался вырваться из-под строгого надзора палача за ним, другой, опустив голову, ждал своей участи, а третий смотрел в сторону мальчика. И постоянно шевелил губами, раз за разом, словно мантру, повторяя одно лишь слово. «Прости».       Именно этого мужчину неделю назад Му Цин каждое утро радостно обнимал за шею, а рыдающая сейчас женщина с улыбкой на лице нежно называла «любимый» и легонько целовала в щеку. Вместе они собирали в лесу хворост, отец катал мальчика на спине, вместе они помогали продавать женщине сшитые вещи, по вечерам ужинали, пусть и тем, чем придется, но всей своей маленькой семьей благодарили небожителей за счастье. Как жаль, что боги глухи, а счастье не бывает долгим…       Сейчас оно рушилось на глазах у маленького ребенка, разбивалось на тысячи осколков. Еще несколько минут и три жизни навсегда оборвутся несколькими взмахами секиры. Толпа ревела, ей интересно смотреть на кровь и страдания на застывших в предсмертной гримасе лицах. Отвратительные животные, топящие за справедливость и добро. Человеческое лицемерие, с которым Му Цин столкнулся чуть позже. Сейчас же, женщина дрожащей ладонью закрывала ему глаза, не отводя своих от любимого мужчины. Она пыталась уберечь сына либо от ужасного зрелища, либо от собственного необъятного ужаса, но не могла защититься от всего сама. И ладонь аккуратно спала с лица мальчика. На его лице застыл страх, глаза, что он через силу, тоску и сжимающую, словно тисками, боль не мог отвести от эшафота с уже мертвыми преступниками, наполнились слезами. А голос, которому так хотелось вырваться в отчаянном крике, как будто и вовсе пропал.       Му Цин перевел взгляд на мать. Она просто стояла, не выражая больше никаких эмоций, только заплаканное лицо и опухшие влажные глаза выдавали в ней вдову, пережившую горе одной из самых больших потерь.

***

      Генерал смотрит на ладони, видит в окровавленном осколке свое отражение, стискивает зубы, и они от собственной ненависти генерала скрипят. Не смог. Никого. Ни принца. Ни мать. Лишь себя любимого… Они все, все были правы. Правы, когда кидали в него камнями и кричали, насколько такой нищеброд жалок и бесполезен. Нет ни силы, ни достаточного ума, чтобы спасти хотя бы мать. Осколки входят в ладони практически наполовину. Небольшие лужи крови на белоснежном ковре беспорядочно размазываются, превращаются в небрежное красно-коричневое пятно. В груди невыносимо болит. Сердце… То, чего никогда не было у Му Цина. И за это он себя ненавидит. Да, что-то бьется, ноет и иногда даже тоскует, но Сюаньчжень бессердечный. Такой ярлык он дал себе сам, ведь иного никто и не давал. Его называли по-всякому: от грязного бродяжки до придурка и убийцы, но никогда ласково. По крайней мере, за последние восемьсот с лишним лет. Последний человек, с нежностью и любовью смотревший на него — мама. И ту он не смог ни защитить, ни обеспечить достойную смерть. Ничтожество…

***

      Время шло, мальчик рос, познавая всю боль и несправедливость этого мира. Издевательства учеников монастыря, недоверие со стороны единственных друзей, падение Сяньлэ и болезнь самого дорогого человека. Юность — самая красивая пора в жизни человека, но не для того, кто поднявшись на небеса, медленно умирал от собственной никчемности и одиночества, сгнивал заживо, прикрываясь грязной маской самолюбия и своего величия. Взрослый мальчик, грациозный и красивый, словно сверкающий в темноте ночи полумесяц стоял в полном одиночестве у большого стола. Белоснежные ткани и такие же цветы украшали деревянный гроб. Ветер, будто живой, пересчитывал лепестки ириса, колыхал огоньки траурных свеч и развевал собранные в хвост длинные темные волосы небожителя. -Прости, мама… — голос молодого человека дрожал, смотря на старческое умиротворенное лицо, застывшее в улыбке. Мертва… Казалось, больше ни о чем не беспокоилась и не жалела. Эту роль на себя теперь взял другой человек.       Маленький мальчик, что когда-то был окутан вниманием и заботой, теперь повзрослевший стоял в полном одиночестве в небольшой комнате. Как ему сейчас не хватало тепла, поддержки или простой фразы о том, что рядом кто-нибудь обязательно будет и ни за что оставит его. Тишина… Он никому не нужен. Раньше, Му Цин желал у небес счастья на них двоих, но боги глухи, и теперь тот, кто по-настоящему счастлив — это женщина, что, наконец, сможет воссоединиться с любимым человеком в ином мире.       Холод… Возле тела женщины будто веяло родным теплом, поэтому Му Цин присел рядом, взял в руку ладонь матери и, улыбаясь сквозь разъедающую изнутри боль, заплакал. — Прости. Прости. Прости. — Он, заикаясь от слез, терся щекой о холодную кисть. Его выворачивало изнутри, но Му Цин еле слышным шепотом пообещал. — Прости, мама… Я не смог. Но я приду, я обязательно приду…

***

      Сюаньчжень вытаскивает осколки из ладоней, покачиваясь, встает и медленно направляется к окну, случайно роняет все на пути. Плевать. Во дворце никого. И рядом тоже… Ему не нужна помощь, он сам со всем справится, к тому же и дела никому нет. И не должно быть. Пора бы за столько лет уже запомнить. Последний раз, когда он надеялся на помощь, и эта надежда с треском рассыпалась — гора Тунлу. И, пускай, теперь все прекрасно, какое-то странное чувство чего-то наигранного и неправильного каждый день не дает Му Цину покоя. И теперь он понимает почему.        Мерзко… Как можно любить того, кто сам себя ненавидит? Как можно уважать того, кто настолько жалок, что не может даже по-настоящему понести свое наказание, испытать ту боль, которую заслужил? Виноват. Заслужил. Самоистязание? Возможно… Плевать… Ему не нужна помощь, он ни за что не будет ее просить. Ни у кого. Даже если больно, даже если будет умирать на глазах дорогих людей. Нельзя. Не заслужил.       Я приду, мама, обещаю…

***

-Смотри, не смей закрывать глаза, нравится? — Фигура сзади держит лицо Му Цина, не позволяя ему отвернуться.       Холодный сырой темный храм. В воздухе пахнет потом, слезами и свежей кровью. Но тошнить мужчину начинает не столько от запаха, сколько от картины, развернувшейся на постаменте. На светлом камне в болезненной судороге дергается искалеченное мечом тело Наследного Принца. В его глазах слезы, паника и безысходность, сравнимая лишь с отчаянием отца на смертных подмостках. -Тебе было так же больно, А-Цин? Имеешь ли ты право думать о своей боли? — Звук разрезающейся плоти заставляет прочувствовать издалека весь страх и ужас, испытываемый Се Лянем. Кровь тяжелыми каплями стекает по постаменту и бьется о пол. -Ты оглох? Или правда не понимаешь? Ну так попробуй! — обезумевшая фигура толкает Му Цина вперед, и через мгновение он оказывается на месте Наследного Принца, но над ним уже стоит не Безликий Бай, а та самая улыбающаяся темная фигура Му Цина.       К генералу подходит тень, ни лица, ни даже отдельных частей тела которой он разглядеть не может. Существо медленно поднимает меч и с силой быстро вонзает его в грудь мужчины. Он выгибается и впервые кричит во все горло — держать в себе такую боль просто невозможно. Та тень специально углубляет рану, проворачивает меч в разные стороны, тем самым расковыривая свежий разрез и причиняя Сюаньчженю невыносимое страдание. -Нравится, Му Цин? А это один, не сотня, не тысяча. Тебе больно? Посмотри на себя, ничтожество…

***

      Руки тянутся к голове, накапливая божественную силу. На лице застывают слезы, и теперь стеклянный взгляд устремляется куда-то в пустоту. Он готов, наверное… Да, он жалкий трус, да, он не достаточно сильный, чтобы суметь пережить весь ужас и боль, но он больше не хочет испытывать ее. Какая бы она ни была. Его последнее наказание готово. За все… за то, что бросил Наследного Принца, разрушил семью Фэн Синя и убил его сына, прогнал Се Ляня с горы, не смог помочь ему защитить королевство… За то, что его отец, вынужденный воровать, пожертвовал жизнью ради единственного сына, за то, что этот сын не смог спасти свою больную мать…       Му Цин кладет ладони на виски. В голове туман, каша и пустота. Она пожирала его все эти годы, пока сейчас почти не доела его полностью. «Мама, я приду…». Через считанные секунды он сдержит свое слово. Хотя бы единственное. Перед самым дорогим человеком. Умрет, как и обещал…       Сзади хватают чьи-то руки, откидывая ладони Сюаньчженя с головы. Кто-то что-то кричит, но Му Цин не может разобрать ни слова, ни очертание лица того, кто сейчас так крепко держит его за руки. Пустым взглядом он смотрит вниз. Тепло от чужих ладоней расползается по всему его телу. Больно… Порезы от стекла саднят с каждым прикосновением. -Му Цин, эй, не отключайся, слышишь? — Чей-то знакомый, раздражающий, но такой приятный голос зовет его. Кто-то осторожно поднимает его подбородок и просит не закрывать глаза. «Кажется, он волнуется… Это Фэн Синь? Нет… Не он, не сейчас. Не надо, пожалуйста, уйди…» -Не смей умирать на моих руках! Посмотри на меня, ну же, ответь хоть что-нибудь, прошу! — Почему-то хочется ударить… И обнять тоже… Выгнать… И расплакаться… «Не говори ничего Не надо. Не надо…» -Прости… — тихонько шепчет Му Цин. Он надеется, что Фэн Синь простит. За то, что спас его во второй раз, за то, что Сюаньчжень заставил его волноваться… -Идиот! — последнее, что слышит генерал, прежде чем отключиться.       «Смотри в свою же пустоту и гниль, смотри!». Он смотрит. Внимательно, не упуская ни единой детали. Но не видит ничего. Ни гнили, ни удушающей тьмы… На то она и пустота? Тогда почему впервые за столько лет тепло? Тусклый свет из глубины темноты… Можно ли любить человека, который сам себя ненавидит?