FOUR FOUR FOUR

слово «четыре» в японском языке — фонетический омоним слова «смерть». кайл знает об этом. в комнате четыре стены. кайлу хочется повеситься на своем собственном ремне. с момента смерти кенни проходит ровно два месяца и шесть дней — он четко считает дни и сам не понимает зачем. то ли для того, чтобы забылось легче, то ли наоборот, чтобы не забыть ни в коем случае. кайл думает, что с ним никогда не приключалось ничего более ужасного. он смотрит, как генри фонда в «уорлоке» прыгает по крышам, убегая от врагов, ест кукурузные хлопья на завтрак, слушает генри манчини на старом аудиопроигрывателе и никак не выбросит из головы вопрос о том, для чего он вообще существует. вообще-то кайл ненавидит «уорлок», не ест кукурузных хлопьев и слушает только acdc, но в последнее время ненависть — единственная живая эмоция, оставшаяся в его жизни, так что он хватается за нее обеими руками, лишь бы чувствовать хоть что-то, кроме усталости и сырого душного одиночества. морозным туманом выжигает глаза, уши, руки, ноги. кайл часто думает о том, как хорошо было бы сидеть под деревом в национальном парке и наблюдать за тем, как медленно тучи над головой плывут в сторону денвера, еще чаще — о том, как однажды нашел мятую монетку в цент у себя в кармане. он тогда точно понял, что это кенни оставил. стекла от батарей под окнами запотевают, дымное марево комнатного жара смешивается с собственным. обычно для кайла не было ничего невозможного. и тем более ничего невозможного не было в людях. человеческая психика устроена как паучья сеть: в нейронах мозга он находит красоту эволюции, он думает о том, как они выстроены в образе сверхскопления кровеносных сосудов и нервных волокон, и это восхищает его. кайл знает про кодекс, мораль, честь и долг; на день благодарения он ужинает с семьей, и каждый вечер проводит за изучением атласов человеческой анатомии. когда его назначают президентом студсовета, он не удивляется, потому что ожидает этого последние полгода. сам про себя кайл знает свою целостность, и все же он просыпается от кошмаров почти каждую ночь, ворочаясь на белых простынях, провалившихся в недра полутораспальной кровати. когда он открывает сухие горячие глаза и смотрит на высокий потолок, откровение настигает его само по себе: про мать, отца, чудо рождения, про южный парк и про кенни, который больше не его. ничего, думает кайл. он переворачивается на другой бок и встает с кровати, чтобы протереть окна полотенцем, которое держит у себя на лбу. — ты совсем ебнулся, чувак. завязывай с этим, я прошу тебя. стэн приходит раз в два дня. приносит с собой пачку сухих белых салфеток в коробочке, апельсины и новости о том, как они с венди делают совместный проект; о том, как картман в снова срывает урок биологии; о том, как клайд донован цепляет очередную юбку и получает по морде на матче весенней лиги. о том, что «без тебя в школе отстойно». — я иду на поправку, — кайл достает из авоськи апельсин, и вертит его в потных ледяных ладонях. — давай поскорее. потом стэн долго смотрит куда-то в пол, не поднимая взгляда на друга. кайл тоже не поднимает взгляд, но надрывисто кашляет. — знаешь, мама в детстве. типа. протирала меня водкой, когда я болел. странно, да? но мне вроде помогало. кайл хрипит сквозь кашель, а потом смотрит на стэна так, словно бы увидел вместо него соломенное пугало. — я не дам тебе протирать меня водкой. — да нет же, — стэн усмехается и неловко смотрит в ответ, — что если ее, ну, внутрь? за окном что-то щелкает. — у отца в кабинете. я схожу. кайл возвращается с бутылкой «absolut», проходит мимо стэна, роется у себя в пластинках и включает «teach me tonight» джонни мэтиса. вообще-то это всегда было странным поначалу — то, что он собирает пластинки. проигрыватель ему подарили в конце средней школы за отличную учебу и активную социальную деятельность, потому что кайл тогда участвовал везде, где только можно было: он возглавлял кружок утренних новостей, потом пошел в студсовет и стал заместителем председателя, писал научные исследования о влиянии климата колорадо на местную экономику. кажется, тогда в южном парке не было никого более счастливого в своей продуктивности. у кайла в голове этот период неразрывно связан с кенни, и ему становится больно быстрее, чем джонни мэтис начинает тянуть мотив. кайл прыгает в постель к стэну под бок и они тихонько поют втроем: он, стэн и 45 градусов водки. пьют прямо из горла. алкоголь обжигает внутренности, и от этого кайл чувствует себя то ли лучше, то ли наоборот хуже. тревога камнем падает вниз живота, жестким прокатываясь по трахее, прямо в желудок, и он больше ее не чувствует. в первый раз за весь день, кайл перестаёт ощущать дрожь в пальцах, скованных холодом, и совершенно легко перестаёт думать про то, что выглядит нелепо. он смотрит на стэна так же тяжело и гулко, как тот смотрит на него в ответ, и кайлу думается, что здесь больше никого нет. нет белых известковых стен его комнаты, нет высокой сосны на заднем дворе, в корнях которой он хочет свернуться как полевая мышь и уснуть там до зимы, нет кенни. никого нет, и нет даже их вдвоем, потому что их больше и не существует вовсе. — The sky is a blackboard… — тянет марш и кайл пьяно улыбается, рассматривая тонкие обветренные губы юноши. как креветки в холодной испортившейся пицце, думает он и, закрывая глаза, подается вперед. стэн не отталкивает. только хватается за кайлов рыжий загривок и сжимает завитки волос в кулак, не давая отстраниться. «как будто всегда только этого и хотел.» кайлу снится кенни. они вдвоем сидят под клёном: кайл, привалившись спиной к внушительному стволу, держит в руках книгу, голова кенни покоится у него на коленях. он смотрит на светлые ресницы, на редкую россыпь родинок на тонком изгибе шеи, на его чертовски идеальный нос. как вообще люди живут с такими носами? кенни красивый — это видится каким-то даром свыше, словно бы даже смерть обходит его стороной по принципу «умный в лужу не пойдет», компенсируя родительскую бедность, зависимость от травки и герпес в 11 лет. потом он запускает пятерню в волосы маккормика. в мягкие, тонкие, с пробором на левую сторону, в вечном беспорядке. кайл гладит его по голове, как гладил бы соседского кота или стэнову собаку. кенни под его руками выгибается и тыкается губами в ладонь. — давай поговорим о чем-нибудь. — я читаю книгу. — какую? — тургенева. «рудин». кенни привстает с его колен и укладывается на бок, чтобы носом почувствовать мятую футболку брофловски. она грязная, кайл вчера пролил на нее кофе, пока пытался обыграть картмана в покер. кенни (конечно) еще ощущает прогорклый запах, смешанный с запахом пота. он шумно и долго вдыхает. — тогда я буду думать, — еле слышно произносит кенни. грудь его мерно вздымается, и он чувствует собственное сердце, стучащее где-то в районе горла. — думай. — и ты не спросишь о чем? — о чем? — я буду думать о бене джонсоне. — кто это? — это актер, который круто скакал на лошадях. в старых фильмах джона форда. на очень красивых лошадях… кайл смеется. потом наклоняется и целует кенни в лоб и обоим от этого поцелуя почему-то становится очень радостно. радость эта несравнима ни с чем и кайлу хочется провести так всю жизнь. быть кем-то другим кайлу непозволительно. вообще-то кайл не знает, как работает их вселенная: за тысячями рассказов про параллели и квантовую запутанность, за миллиардами видов инопланетных существ, которые наверняка ждут своего часа вторжения, за двумя разными сторонами одного и того же, где нет ни бога, ни дьявола, ни мамы с папой, ни самого кайла толком. он теряется в веренице пут, связующих одно, ведь для него давно не существует ультима туле. когда твой разум — бог, тебе легко говорить, ведь единственно верным в твоей жизни является он. за тебя решили: вот выбор веры, вот преклонение перед паствой, вот долгий тягучий взгляд в самые ребра из тусклых костей, туда, за солнечное сплетение, в которое кайлу в детстве прилетело от крейга такера. радуйся, агнец, возложенный на место паломничества — что за хуйня? жители южного парка, знает кайл, гораздо более ебнутые, чем кто-либо из штата или страны, или этой планеты в принципе. симбиозное нечто, в которое они слились несколько лет назад, напоминает уродливое осознание собственной никчёмности. что там? самый умный ученик в школе? о, оставшиеся не позавидовали бы кайлу на самом деле, ведь кайл (сам по себе) знал, что ни один из его одноклассников, не осознавал своих суматошных косточек в преткновении с гулким «йок» сердечного клапана прямо рядом со стылыми горами этого блядушника. «ursa major», читает кайл на карте, и кидает в нее дротик, попадает в крайнюю левую звезду, к югу от севера. он просыпается закутанный в одеяло, и еще запутавшийся в простыне, и бесконечно мокрый от пота. минуты две уходит на то, чтобы осознать где он вообще. затем еще три, чтобы понять, что стэна в комнате уже нет. кайл переводит взгляд на циферблат часов — 03:42. как же так вышло, думает он и пытается сглотнуть. дышать тяжело, душно, кайлу невыносимо жарко, но на то, чтобы сделать с этим что-либо совсем нет сил. он пытается встать с кровати, но, качнувшись, валится обратно на влажную простынь. тошнота и боль подкрадываются к нему в равной мере. дышать больно, и не дышать больно, и его руки на животе дрожат, и все это больно. он матерится на стэна. потом на водку. потом на себя самого. полусидя кайл сползает с кровати и, опираясь о стену, шлепает босыми ногами до душа. лишь бы. дойти. его выворачивает прямо в раковину — желчью, желчью, сегодняшней курицей, желчью. он кашляет, вздыхает, и это звучит как всхлип. хрупкое человеческое тело дрожит от этого, и дрожь отдается в груди, животе, руках и ногах. это невыносимо гулко и остро, и он чувствует, как к горлу опять подступает ком. его снова рвет. он шепчет имя кенни. то ли дело было в том, что никто из них никогда не был под крылом ласкового бога, то ли в том, что вусмерть пьяными им бы ни за что не удалось стать кем-то таким, кого бы назвали действительно хорошими людьми. дружба вчетвером — кто бы знал, что это не оферта, а западня узколобости. в детстве это было просто: веточки, ниточки, скатывание домашки друг у друга, и что-то постоянно крутилось вокруг них. все равно кайл с каждым годом все чаще обращал внимание на громоздкие часы в собственной комнате, и когда они больше не пробили 12, что-то в жизни всех четверых переломилось. взгляд на V, взгляд на F. F означает свободу, V — стрелки циферблата. коленный сустав, который выбил ему кенни, означает метку. — вы с кенни, ну. вы типа. вы встречались? кайл давится куском бургера. стэн хлопает его по спине и кайлу от этого становится только хуже. он извиняется. кем кенни вообще был. кайл не знает. он не задумывался об этом ни когда они целовались до исступления, ни когда маккормик втрахивал его в белые шелковые простыни, ни когда он увидел его тонкие кости, среди бахромы утробно-красных внутренностей. лишь когда перерезал тонкую, как бумага, кожу на своих запястьях, он позволил себе думать о любви. вечером кайл возвращается домой в оранжево-красном отблеске груди. он смотрит на свою постель, испачканную в собственной крови, и его резко начинает мутить. на закате приступы панической атаки накрывают его чаще, чем в другое время: огромной волной, пронзительным визгом, табачным дымом, от которого задыхаешься — кайл больше не кайл, и теряя себя в мясном мареве тревоги, он теряет ориентацию в пространстве. кайл в принципе помнит, когда все началось: первый поход к неврологу, потом к психиатру, постановку диагноза, осложнения, подавляющее большинство транквилизаторов. ему ставят обсессивно-компульсивное, потом кайл думает про пограничное и нарциссическое, потому что у всех расстройств личности один механизм тревожности. кайлу никогда не бывает страшно, потому что кайл всегда знает, что делать. у кайла есть планы и цели, ему не нужно фантазировать для того, чтобы понять что-то глубже — он это видит насквозь, сразу же. он видит насквозь всех своих друзей, но никогда не видит кенни. мысль, тугая как тетива, рвется, он что-то шепчет себе под нос. потом подходит зеркалу и смотрит на собственное отражение: под носом высохла кровяная дорожка, в глазах стальная поволока транков. кайл хватает биту, стоящую рядом с дверным проемом, долго ее осматривает, так же долго, как и свой образ, высеченный на внутренней стороне век. бита тяжелая, но хорошо лежит в ладони. кайлу даже кажется, что он был рожден с ней. ему нравится это ощущение и он позволяет себе пару минут подумать. представить себя в роли бьющего, четко обозначить для себя летящий мяч и услышать крики с трибун. он ждёт, когда питчер бросит мяч в сторону «дома», в голове вспышками белый и желтый, а потом жахает битой по зеркалу. он бьет все, что видит: электрические часы на тумбе возле кровати, лампу, компьютер за пару тысяч долларов, подаренный родителями на следующий год после проигрывателя. он срывает со стен плакаты, наблюдая за тем, как кумиры детства превращаются в смазанные кривые линии, шарахает плеер об пол, кнопки его разлетаются в разные углы комнаты, а контакты замыкает. потом бьет ножки кровати, хоть это тяжело и неудобно. когда останавливается, оглядывает плоды своих трудов и сгребает горы новорождённого хлама в кучу. руки болят и ноги болят, но кайл сбрасывает части жизни в одно кроваво-техническое месиво. картинка, смазанная у него в глазах, напоминает ему про гибридизацию плоти и техники. про футуристичность, про развитые нейросети взамен нервной системе, а экзоскелеты вместо опорно-двигательной. значит, разница между органическим и неорганическим размывается. «ты видишь всю эту коррозию на моем теле?» техногенное окружающее переходит в портрет техногенного внутреннего. кайл достает из сумки маленький перочинный ножик и начинает кромсать книги, стоящие на полках быстрее, чем осознает мир вокруг себя. он не щадит ни одну: ни коллекционное издание атласа анатомии за авторством буржери, ни «путешествие хирурга по телу человека» гэвина фрэнсиса, ни «10 негритят» агаты кристи. перевернув кровать, он полосует ножом матрас, вышвыривает из гардероба одежду — там белая майка кенни в пятнах рыжего, там его ангельские крылышки на плечиках и бретельках. потом вытряхивает на пол содержимое письменного стола. среди справок от психиатра и жалобных записок из студсовета, он видит тетрадные листки, изрисованные чернильными бесятами. у одного из чертят над головой обведен круг — капюшон, рожки другого раскрашены зеленой пастой. на первой странице учебника по истории нарисован член. кайл надрывно ахает, и перестает дышать. он отдирает от стены панель кондиционера, опрокидывает урну, и снова смотрит, часто и тяжело вдыхая. опускаясь на колени, он возводит руки к потолку, склоняясь в молитвенном жесте. кайл не верит в бога, а бог не верит в кайла, но глаза его наполняются злыми слезами. перехват ножа удобнее в руке — он чувствуется лучше, чем бита, лежит правильнее. в одно резкое движение кайл — настолько, насколько ему позволяет длина лезвия — распарывает собственную ляжку. человек, в отличие от медведя мягкий, как персик, и резать его легко. кайл знает это отлично и валится на спину. все заканчивается также быстро и внезапно, как и начинается. лежа на разодранном матрасе, среди кучи обломков, вакханалия в его воспаленном мозгу прекращается в одну секунду, а комната погружается в вязкую и стылую тишину. когда домой возвращаются родители, и мать заходит в комнату, он читает «рудина». в следующие две недели кенни снится ему несколько раз. в двух из четырех снах он без капюшона, держит кайла за руку, но ничего не говорит. только смотрит лукаво и улыбается, обнажая острые лисьи клыки. его тонкие запястья оплетают ритуальные верёвки, кайлу хочется спросить зачем, но еще больше хочется затянуть их туже. — ты слушаешь джимми хендрикса. это после того, как я тебе его показал, — констатирует он, когда сидит у кайла на коленях. руки его заведены за спину и он опирается ими о костлявые коленки юноши. кайл прислоняется к веснушчатой щеке лбом и хихикает. слушаю, отвечает он. за окном льет как из ведра. — нам нужно типа. открыть свой магазин, знаешь? чтобы продавать там пластинки. — чувак, никто кроме тебя не слушает пластинки сейчас, ты знал об этом? — кенни отстраняется и смотрит прямо кайлу в глаза. потом находит его губы своими и утягивает в долгий и мягкий, как патока, поцелуй. — да, но как было бы круто, если бы это популяризировали. а еще круче, если бы это сделал я. мы с тобой. — почему идет дождь? — ты это серьезно? кайл смотрит в запотевшее окно. и правда, зачем именно сегодня? пускай завтра. пускай потом льет хоть целый месяц, как в романе балларда. — тогда нам нужно будет написать: «в дождливые дни скидка 10%». — мы так разоримся, — хихикает кайл и повторяет про себя чужие слова. кенни чертовски хорошо выглядит в его растянутой футболке и ему хочется, чтобы он ходил в ней всегда. потом кайл просыпается и еще долго пытается уловить в воздухе запах мыла с тела маккормика. все перестает быть смешным, веселым и интересным, когда кайл вдруг понимает устройство этого мира: убей или будь убитым. в конце средней школы он начинает ощущать южный парк, как кровь — повсеместную ткань организма, чья соединительная функция позволяет ей проникать в любую часть тела. мир, полностью состоящий из плоти, не пугает его, потому что он похож на материнскую утробу, где органика формирует все пространство. он не боится быть съеденным, не боится быть захваченным другим организмом, потому что знает: он уже съеден и захвачен. южный парк засасывает и проклинает каждого, но наверное, думает кайл, он сделал исключение для кенни. — я хочу сходить к нему на кладбище, — произносит кайл. они со стэном прогуливают алгебру в курилке. сидят на подоконнике, друг напротив друга. стэн курит, кайл смотрит на то, как кончик сигареты тлеет между узловатыми пальцами друга. — ты уверен? — более чем. стэн выдыхает в потолок и кладёт свою правую ногу на кайлову. кайл шипит. — мне сходить с тобой? из окна не видно нихрена, кроме парковки возле школы, и он смотрит на то, как младшеклассницу к машине за руку ведет ее мать. эта картина почему-то вызывает у него необъяснимое чувство тоски, он вспоминает айка и хочет погладить его по голове. потом переводит взгляд на стэна. с тех пор, как кайл снова начал посещать школу, перестав температурить каждый вечер, стэн стал больше улыбаться. волосы его не торчали из-под шапки, потому что венди заставила его сходить на стрижку, синяки под глазами исчезли, он перестал обдирать кожу с губ. смерть кенни на всех повлияла по-разному, но на стэна, похоже, больше повлияло кайлово отсутствие на уроках геометрии. он фыркает и протягивает руку к губам стэна, сжимающим фильтр. стэн послушно передает кайлу остатки сигареты, и как-то непонятно, слишком пристально, смотрит на то, как рыжий затягивается. — да. прямо сейчас. идем. кайл прыгает с подоконника, разворачивается и оставляет дверь открытой. они добираются до кладбища за час с небольшим. кайл не умеет ориентироваться в новой местности совсем никак, но он отчетливо помнит путь до захоронения и ведет стэна за руку сквозь чужие могилы. мертвецы слепыми взглядами провожают их спины. вообще-то кайла никогда не пугали ни призраки, ни зомби, ни восставшие из тьмы вурдалаки. его не пугали клоуны, не пугали пауки — в детстве он был спокойным ребенком, и взрослые часто спрашивали шейлу о секрете его воспитания. секрет никогда не находился, но кайл думал, что если будет долго-долго смотреть человеку в глаза, то тот может умереть на следующий день, как от шаманского проклятия. ступая по стылой мартовской земле, он не испытывает страха и тревоги, он думает только о ценности человеческой жизни. на его могильной плите написано «кеннет маккормик, любимый сын, брат и друг» и кайл присаживается на колени. почти затянувшаяся рана на ляжке вдруг простреливает болью, но он не обращает на это внимания, протирает перчаткой пыльную надпись, а потом бортики. — было бы круто убраться здесь как следует. стэн присаживается рядом и кайл вдруг ловит себя на мысли, что рад видеть его рядом с собой. — я все мечтаю посадить рядом с ним мандариновое дерево, но я не умею ухаживать за растениями, а мандариновые деревья у нас не растут. вот будь мы в какой-нибудь греции — пожалуйста. кайл смахивает грязь с надгробия. у родителей кенни не хватило денег на посмертный портрет и вообще они кое-как наскребли на похороны, а потому им помогал весь город. потом так же присутствовал на отпевании. кайл тогда долго смотрел на пастора, в глазах которого была выжжена неподдельная боль, и удивлялся тому, как существа вокруг него могут проявлять сострадание к тому, что извечно принадлежало не им. кайл их не судит, зная о том, что весь смысл их жизни заключается в осознании неизбежного конца, как конца существования биологического вида. скользкая дорожка лживого гуманизма заключается для них в том, что они считают себя действительно живыми, только пока мыслят и чувствуют. кайл их не судит, зная о том, что находится по ту сторону баррикады. — как думаешь. он. ну. он там? — стэн смотрит наверх. — может и там. он не верит ни в рай, ни в ад, и помнит, что кенни не верил тоже, поэтому единственное место, куда он мог отправиться — это мягкая красная плоть женской матки. он останется там на девять месяцев, знает кайл, а потом вернется к нему. в понедельник кайл устает сильнее, чем обычно, потому что курс по гистологии выматывает его, домашка по алгебре горит красным, он не успевает погрузиться ни во что, кроме учебы. иногда такое ему нравится и он чувствует себя грегором замзой — подвальным жуком, запертым в собственном коконе, делающим какие-то жучьи дела, словно бы кайл разделяет людей в этом мире на несколько разных категорий. для себя из всего этого он выбирает самую хтоническую, ту, где в руке сможет держать тонкий и ледяной скальпель. он проваливается в сон прямо на тетради с формулой тригонометрического тождества. очертания комнаты размываются, когда кайл неосознанно понимает, что сон глубже и громаднее, чем все, что снилось ему до этого. его собственная могильно-чистая после погрома спальня становится похожа на дом маккормиков с их вечным прокуренным и холодным воздухом. он видит кенни в дверном проеме и улыбается так широко, как только может. оконная рама трещит. — подождешь меня здесь? мне надо принять душ, — говорит кайл, потом игриво и ласково проводит рукой по чужому торсу хлопковой футболки. кенни хмыкает, не успевает клюнуть губами в рыжие вихры волос, и провожает кайла взглядом. почему-то кайл очень долго моется. вне его фокуса оказывается бледно-желтая шторка акриловой ванны, но он очень четко видит набор шампуней, в ряд выстроенный вдоль бортика. где-то отдаленно играют «massive attack», кайл зевает и сам не замечает как, мягко устроившись головой у полки с бутылями, засыпает. когда он открывает глаза, то понимает, что шампуней нет. «куда они делись?» вода еле теплая, кайл смывает с себя мыльную пену. потом понимает, что душевой занавес, скрывающий его от внешнего мира поддернут чужой рукой: это кенни? он был здесь? он убрал бутыли, чтобы они не упали на кайлову еврейскую головку? он не слышит и не может думать, чувствуя, как тревожное сомнение пускает кровавые корни куда-то в миндалины. кайл смотрит вперед себя, дергает шторку. он никогда не закрывает дверь в ванную, когда принимает душ у кенни, потому что это их негласный обычай: они часто моются вместе, и кайл любит момент, в котором кенни больно, но сладко прикладывает его головой о кафельную плитку на стене, кусает за шею и там оставляет след кромки неровных зубов. он никогда не закрывает дверь в ванную, когда принимает душ у кенни, а поэтому слишком хорошо видит, как вдоль коридорной стены в гостиную направляются трое. он не может узнать в них знакомых черт, потому что они все, о боже, в латексе! высокие и грубые, массивные, мужчины перевязаны красными лентами атласа, как подарочной упаковкой. кайл судорожно сжимает собственные плечи — что блять происходит. он кидает на себя полотенце, из ванной буквально выпадает, спотыкаясь о промокший насквозь коврик: бег становится его единственным смыслом. когда он, оставляя за собой влажные следы ступней, находит их в доме, его пробирает острыми иглами вдоль позвоночника. кенни, его кенни — тоже в латексе и повязанными красной лентой запястьями — заглатывает по гланды у одного из тех троих. глаза его слезятся, по острому точеному подбородку стекает слюна, но он сосет с таким упоением, словно от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. чужой член двигается в карамельном рту как поршень, но кенни как будто с рождения не умеет чувствовать боли. это кайл на себе знает: рвотный рефлекс маккормика пропал года три назад, когда он снюхивал дорожки метадона каждую пятницу, а спустя пару часов блевал желчью у кайла на руках. кайл, словно бы ставший владельцем третьей группы инвалидности, грузно приваливается к дверному косяку. тогда кенни смотрит своим лисьим прищуром прямо на него и, вынимая член изо рта, ухмыляется. кайл чувствует спиной, как замороженные внутренности в нем вдруг снова начинают работать. он не успевает осознать, как кенни оказывается совсем рядом, пылающий каким-то непонятным жаром, хватает его за руку и грубо бросает на просевший дырявый диван. мужчины в латексе резко перестают существовать на сетчатке кайловых глаз, и перед ним остается только кенни — тонкий и нахальный, совсем привычный и такой, каким кайл не видел его никогда, словно бы что-то в нем неуловимо изменилось. — почему ты не любишь меня? — кенни нарочито ласково целует чужое запястье, губы его все еще блестят от слюны и смазки. где-то под сердцем у кайла щелкает. он чувствует, что у него стоит. — я так мало тебя знаю. — нет, — смеется кенни, ерзая на кайловых бедрах, — смотри. тогда он тянет кайла к себе, чтобы быть близко-близко, грудью к груди, и как-то совсем неловко падает вбок. кайл понимает, что смена позиций в пространстве никогда означает смену позиций ведомый-ведущий, и позволяет рукам кенни усадить его на собственные тазовые косточки. кенни держит его конечность за предплечье, и кайл пропускает момент, когда тот натягивает бледную кожу на мышцу, визуально пытаясь сделать руку тоньше. — твои руки в оригинальном состоянии почти как у меня. кайл не понимает, что происходит, мир вокруг него плывет, и клыкастая улыбка кенни плывет тоже. — мои руки в том состоянии, в котором они есть обычно… это ведь и есть их оригинальное состояние, — он отвечает растерянно, не пытается придать голосу громкости или уверенности. — подожди. кенни поднимается на локтях и смотрит прямо неотрывно. — твои глаза в оригинальном состоянии почти как у меня. только темнее. когда кайл пытается открыть рот, чтобы хоть что-то сказать, кенни вдруг медленно переворачивается под ним на живот. нет латекса, замечает брофловски первым. отец всевышний, взывает брофловски вторым. кенни демонстрирует ему себя и свою длинную худую спину с огромной пентаграммой, вышитой на белой человеческой материи синими нитками. кайл обводит взглядом фиолетовые синяки, черные гнилые пятна, красные разводы, и понимает, что все это — под прозрачным мутным слоем кожи. эта вышивка синими нитками… их очень много, они очень толстые, как будто предназначенные для вязания, как будто они махровые. кенни смотрит из-за острого исполосованного шрамами плеча, и кайл не знает, куда спрятаться от него. просыпается он от собственного крика. «как пережить утрату близкого человека: советы психолога. смерть близкого человека — тяжелое испытание для психики любого человека. пережить такое без стресса действительно невозможно. никакие слова утешения в этот момент просто не работают — человек зачастую остается один на один со своей потерей, испытывая самое настоящее горе, в которое он погружается с головой.» потом кайл перестает читать. четыре открытых статьи в сафари светятся мягким в темноте: стадии принятия как пережить смерть друга что такое цементирование эмоций как проживать эмоции здоровым способом. ни одна из них ему в итоге не открывает ничего нового, хоть кайл и не ощущает себя духовным подельником отца макси. тематика огромной вселенной нравится ему только в контексте сверхновых и пульсаров, в контексте ланиакеи и последней главы космологии, а все остальное кайлу не нравится, и он снова думает про южный парк. в шкале кардашева их город находился бы на вершине: существует вне времени и пространства, способен создавать вселенные и мультивселенные, так же легко, как и разрушать их, и вот это уже больше походит на концепцию богичности. кайл не помнит и не верит: кенни в его руках всегда был слишком хрупким и мысль о скончаемости человеческого организма, как целой вселенной, преследовала брофловски на протяжении всех лет дружбы. кайл замечает это вымещение тела тем, что называется составом души. организм уходит на второй план, им пренебрегают. органике неизвестно понятие личности, оно для неё — rest and fantasy, но природа знает понятие «тело» и знает понятие «время». апофеоза в сущности не существует, поэтому кайл думает о том, что не умеет любить ничего, кроме органического ужаса собственной материальной оболочки. осознание состояния первичного нарциссизма и инфантильного всемогущества, невозможности отделения от утраченного симбиотического единства со значимым объектом или от желания такое единство пережить вводит его в ебаный транс. он вспоминает тот сон, вспоминает все сны с кенни, думает про апоптоз, как про выход из игры. кенни убивает себя ровно на следующий день после того, как кайл объясняет ему свое видение мира, как бесконечного множества организмов, сплетающегося лоскутными кожаными заплатками. «как больно быть проклятым», понимает кайл, потому что ему слишком остро и резко от осознания того, что смерть следовала за кенни по пятам с самого его рождения. хотя может это было его благословением. а потом кайл думает, что все заканчивается. когда перестает видеть сны, он приходит на урок истории, чтобы запомнить бхопальскую катастрофу. там, в индийском бхопале в штате мадхья-прадеш произошла крупнейшая в мире техногенная катастрофа: на химическом заводе в результате утечки 42 тонн токсичного газа метилизоцианата погибли около трех тысяч человек. кайл не думает ни о чем, кроме индийского привлечения в страну инвестиций из-за рубежа и американских нападков, а потом вдруг становится на месте, как вкопанный. рук нет больше, ног больше нет, когда он видит кенни за последней поломанной партой. он видит его молочную кожу, рыжую грязную куртку, его малиновый язык, облизывающий зубы как из кафеля. кенни смеется и счастливо улыбается. кайл делает вдох считает до четырех и больше не выдыхает.