Шесть

— Ну что ты творишь? — возмущается Достоевский, притягивая лицо партнёра к себе, — для чего, Николай? Ты вовсе не обязан это глотать. Фёдор протирает чужой подбородок от собственной спермы, вовлекая блондина в поцелуй. Даже спрашивать не нужно, как это произошло…

Десятью минутами раннее.

Эсперы стоят возле барной стойки, молча попивая из своих бокалов дорогое красное вино. У Фёдора уже болела голова от ярких вспышек света, от музыки, да от всего, что происходило в этом помещении. — Скучаете? — вдруг неожиданным образом откуда-то взялся Дазай, притащив за собой и Чую, — уж извиняюсь, что приволок вас сюда, но зато здесь бесплатная выпивка, а что может быть лучше этого? — Сюда все пришли ради халявного бухла и бесплатных элитно-красивых номеров, — пожимает плечами Накахара, окидывая взглядом бывших то ли соперников, то ли напарников, — этот идиот специально организовал всё так, чтобы здесь было кучу народу. — А вот про номера мы ничего не знали. Известно было только про алкоголь, — задумчиво протягивает Николай, — ты что, нам не обо всём рассказал? — тот кидает взгляд на шатена, что стоял перед ним. — А думал, вам это не пригодится, — Осаму строит глазки, ведь это является не совсем правдой. Он знал, конечно, что номера пригодятся им как никому прежде, но просто забыл им про них рассказать. Дазай выдал им приглашение на попехах, так еще и вживую, поэтому, говорил быстро, почти ничего не обдумывая. — Где можно взять ключи для этих номеров? — наконец говорит Достоевский, делая очередной глоток спиртного. — Я покажу, — говорит рыжий, смотря своими голубенькими глазами на русского, — иди за мной. Те двое удалились, оставляя своих партнёров глядеть друг на друга. Когда же те вернулись к тому месту у барной стойки, то не обнаружили Дазая и Гоголя. Те растворились, словно в тумане, и Чуя с Федей уж думать начали, что сперва обзванивать: полицию или морг? Их раздумья рассеялись, когда они услышали в противоположной от них стороне знакомые голоса, что напевали какую-то песню. Подойдя к источнику звука, те увидели поющих парней, что пьяные распевали караоке дуэтом. — Нас не было три минуты. Мы оставили их ненадолго, но, чёрт возьми, они успели ускользнуть в караоке, даже нас не предупредив! — ворчит Накахара, кидая злобный взгляд на орущего в микрофон шатена, но тот его и не видит, и не слышит. — Их надо вытаскивать оттуда. Парни переглянулись и кивнули, подходя всё ближе к сцене караоке, что была не очень уж и большой. Фёдор забирает у блондина микрофон, кладя тот на близстоящий стол, отводя того в сторону. Гоголь даже не заметил оппонента, опомнился лишь тогда, когда у него из рук вырвали аппарат и схватили за руку чуть выше локтя, волоча куда подальше от его друга певца. — Коля, чёрт, зачем вы ушли? Ты что, еще пил? — раздражённо говорит темноволосый, недовольно смотря на партнёра. — Мы выпили чу-уть-чуть рома. Вот совсем капельку, — тот почти совмещает указательный и большой палец правой руки, оставляя между ними небольшое пространство, — ты сильно на меня зол? — Да кто вообще сказал, что злюсь? Мне совершенно всё равно. Можешь идти и дальше петь караоке с Дазаем и распивать ром. Гоголь хотел схватить чужое запястье, но тот отдёрнул руку, развернулся и ушёл. Блондин и подумать не мог, что обычное развлечение так может разозлить Фёдора. Да, и к тому же, вызвать у него приступ ревности. Тот, к слову, ревнует крайне редко, но алкоголь, видимо, всё же действует на его разум, заставляя говорить всё, что ему думается и высвобождать наружу настоящие эмоции и чувства. Николай последовал за уходящим прочь партнёром. Но он, к слову, не считает, что виноват. Достоевский прошёл через всю толпу — то есть, через весь зал, — и прошел к туалетам. Пройдя в мужской, он зашёл в одну из кабинок. Блондин простоял минуты три, выжидая парня, но тот так и не вышел. И вдруг тому стало на всё наплевать. Гоголь открыл дверь кабинки и прошёл внутрь. Там, прислонившись к стене, стоял Фёдор и над чем-то думал. «Даже под спиртным он продолжает над чем-то размышлять», — пронеслось в голове у Николая, и тот еле видно улыбнулся. Достоевский же стоял ошеломлённый. Он хоть и знал, что Гоголь за ним пойдёт, но чтобы так нагло войти к нему в кабинку… — Дос-кун, ты ревнуешь? Скажи честно, ты сильно на меня злишься? — тот примкнул к темноволосому, близко становясь возле, — я могу исправиться и извиниться, но только скажи причину! — Ты только за этим следовал за мной и нарушил мои личные границы, пройдя в кабинку в туалете? Да и еще, выражайся грамотнее, тут же могут быть люди, как ты думаешь, как они могут воспринять твои слова? — сухо отвечает тот, скрещивая руки на груди, — не собираюсь я перед тобой оправдываться, еще чего вздумал. — Ты же просто приревновал меня к Дазай-куну, верно? — Ах, уже «Дазай-кун»? замечательно. Будешь его так и в постели звать? — он, к слову, говорил без наезда. Да и сказать нельзя, что ревновал. Правильнее выразиться будет, что он его дразнил. — Да что ты несешь! — возмущается Николай, — да и сам мне сказал только что за языком следить, а сейчас городишь вот это! Со стороны Фёдора послышался смешок, ведь он редко видел Николая обиженным по-настоящему, ведь он обычно злится, чтобы привлечь внимание, а не из-за реальных чувств. — Почему ты улыбаешься? Дос-кун, это ни капельки не смешно! Достоевский игнорирует упрёки напарника. Он смотрит в серые глаза, что полны непонимания и недоумения. Вскоре, эспер рукой прикасается к чужой разгоряченной щеке, большим пальцем поглаживая то нежную кожу, то розоватые обветренные губы. — Сказал «исправишься и извинишься», так ведь? — тот расплывается в улыбке, пока его оппонент пытается хоть что-нибудь осмыслить, — так вперёд, я жду. Этот настойчивый голос, эта холодная рука, что так нежно лежит на его щеке… Гоголь всё понял. Хватило мгновения, и блондин уже опускается на колени. Коленные чашечки становятся на холодный плиточный пол туалета, а руки так и тянутся к ширинке. Тот расстегивает пуговицу черных строгих штанов; сам он приближается всё ближе к чужому паху. Николай берёт в зубы собачку молнии и тянет ее вниз. Спускает штаны вместе с нижним бельём, а его взору открывается не возбужденный орган. Гоголь снова с недоумением поднимает глаза на партнёра. Тот лишь усмехается, гладя чужие прямые волосы со словами: — Не всё так просто. Эспер кусает губы, но всё равно поднимается на ноги. Он встречается взглядами с Достоевским. В тех фиолетовых глазах было лишь довольство над самим собой, что он сначала раздразнит, а потом обломит. Фёдор был готов собираться и уходить, но как он только успел двинуться, то снова оказался прижатым к холодной стене. Партнёр вплотную прижался к его телу; чужие губы находились возле самого уха, и темноволосый слышал сбитое дыхание блондина. Видимо, тот был очень недоволен всей сложившийся ситуацией. — Дос-кун, это было очень подло с вашей стороны, — шепчет тот, опыляя своим дыханием чужую кожу. — За что же вы так со мной жестоки? Я вас больше не интересую? Не возбуждаю? Может, вам будет лучше с кем-нибудь другим? С Чуей-куном, например? — не дожидаясь ответа, он прикусывает мочку уха, рукой проскальзывая сначала по впалому животу, опускаясь всё ниже, до самого органа. — Что ты такое несёшь? — шипит Достоевский, оттягивая за длинную косу Гоголя, — как ты, блять, смеешь такое говорить? Даже думать о таком не смей, тебе ясно? — он грубо держит чужие волосы, смотря в чужие серые глаза. — Один-один, Дос-кун, — тот посмеивается, приближаясь к губам партнёра. Фёдор и думать не смеет отпускать косу Николая — не заслужил. Он что, играется с ним? Скорее всего, просто отплачивает той же монетой. — А теперь я могу извиниться за все свои грехи? — Гоголь разорвал горячий и, даже грубый поцелуй. За свою шутку он поплатился тем, что темноволосый периодически покусывал и оттягивал его нижнюю губу, а если открывалось кровотечение из-за множественных покусов, которые совершал Николай на холоде, — то он просто слизывал чужую кровь, вновь проникая языком в рот партнёра. Достоевскому уже было сложно держаться — была бы возможность, он бы взял блондина прям в кабинке туалета и жестко бы оттрахал в порыве бурных эмоций. Гоголь снова опускается на колени. Блондин смотрит на партнёра исподлобья, но не улыбаясь и даже не ухмыляясь, к чему так привык Фёдор. В этот раз уже он вёл себя шутливо, заставляя Гоголя быть серьёзным. Достоевский закусывает губу, когда чужой, горячий и мокрый язык проходится по всей длине, затем останавливаясь и уже беря внутрь от головки до основания. Чувства были смешаны, ведь в какие-то моменты хотелось грубо взять белокурые пряди, надавить всей силой, чтобы Николай начал мычать, а по его подбородку текла слюна. Это все из-за того, что блондин дразнил Фёдора, то набирая бешеный темп, то еле двигая головой. Нервы не вечны, и потому темноволосый обхватывает ладонью чужой затылок, заставляя двигаться темпу, заданным им же. Эсперу было достаточно и этого, только вот Гоголь думал совсем иначе. Сколько бы Достоевский не предупреждал, сколько бы ни было попыток оторвать белокурую макушку от себя — все тщетно. Николай вцепился в чужие бёдра, сжимая их до боли, не желая отстраняться. Фёдор не смог совладать и сдержаться, поэтому с дрожью по всему телу излился в чужое горло. — Ну что ты творишь? — возмущается Достоевский, притягивая лицо партнёра к себе, — для чего, Николай? Ты вовсе не обязан это глотать. Фёдор протирает чужой подбородок от собственной спермы, вовлекая блондина в поцелуй. Этот поцелуй был уже более нежный, можно сказать, — в знак примирения. — Я хорошо извинился? — блондин ухмыляется, заставляя самого Фёдора растянуться в улыбке, — твоя шутка про Дазай-куна была очень неудачной. — И твоя про Чую тоже, — темноволосому стало на душе теплее, когда он снова видит перед собой шутливого оппонента, который был ему по душе более, нежели серьёзный и обиженный жизнью. — За это я и извинялся. — Закончим в номере, — Достоевский натягивает белье, а затем застегивает штаны, — ты лохматый, — и невольная ухмылка растянулась на бледной личике. — А кто этому виной, не знаешь случаем? Не успели те из уборной выйти, как к ним уже «подлетают» Осаму и Чуя. — А чего это мы так неровно дышим? А чего это мы такие красные? Трахались на пьяную голову, небось, прям в туалете? — прямо начинает Дазай, а его уголки губ чуть ли не достают до ушей. — Ещё чего придумаешь? Я бронировал номер для того, чтобы потом просто потрахаться с ним в туалете? А тем более, вдруг кто услышит? Ну, или заглянет сверху? Думай логически. — Я просто предположил, а ты сразу начинаешь, — обижается шатен. — Не обращайте на него внимания, — вдруг перебивает рыжий, — он пьяный в хламину. Напился, и лезет ко всем теперь. Накахара бьёт бывшего напарника локтем в плечо, давая знак, чтобы тот вел себя адекватнее и его не позорил.