Мы друзья?

      Дни проходят слишком незаметно. Хёнджин уже потерял счёт. Летний сезон всегда казался чем-то таким… Быстрым, незаметным и слишком ленивым. Будто день только начался, ты умылся, сделал некоторые хозяйственные дела, полежал пару часов, конец дня, и по кругу. В жару нет назойливых вечеринок и таких же приставучих знакомых — они либо на море, либо на работе, третьего не дано. И Хван был бы очень даже рад быть в их рядах, устроиться на какую-нибудь хотя бы подработку, но увы, возможности нет — паспорт новый делает, старый остался в прошлой квартире, в Пусане, а может и нет, потерял.       Выходя из подъезда он ловит на себя несколько добрых взглядов от местных стариков и кланяясь, удаляется в сторону другого жилого комплекса неподалёку. Как он до такой жизни докатился, сам не понимает. Но всё так же привычно отвечает на вызов Джисона и бежит к подземной парковке. Всё так же улыбается счастливым глазам и так же уверенно отвечает на сладкие поцелуи.       Они сидят у реки Хан, попивая какой-то новый вкус лимонада. Прохладный ветер временами уносит листочки с деревьев и приятно продувает под футболку. Хёнджин укладывает голову на чужое плечо, не отрывая взгляда от пейзажа. Взять Ханову ладонь в свою он не смеет, они же друзья. Самые настоящие, верные друзья. Целых три года!       По пути домой они забегают в любимую кондитерскую, Хан одаряет старшего милой улыбкой и любезно говорит, что сам всё оплатит. Он покупает Хёнджину шоколадные эклеры, а себе чизкейк, фисташковый. Как всегда. Как… все эти три года. — Спасибо, Хан-и.       Младший милый до невозможности. Хван благодарит всех богов за то, что Джисон такой тактильный, что прикасаться к нему можно сколько угодно и как угодно.       Джисон супертолерантный и очень ранимый. В глазах Хана можно видеть вселенную: океан идей, розовые грёзы, тропинки разочарования и много-много всего… Удивительного. Хан удивительный. — Рассказывай.       Хан отвратительно хорошо его знает. Знает, когда что-то не так, когда Хёнджину грустно или больно, знает его каждый вздох. — Всё правда хорошо, Хан-и. Уже хорошо. — А что было до «хорошо»? Не хочешь говорить? — обеспокоенность в голосе очередной раз ударяет поддых. — Хорошо. Но если передумаешь, я всегда готов выслушать и дать целебные обнимашки.       И он рассказывает. Не скрывает ни одной мелочи, роняет слёзы, но рассказывает о своих проблемах с родителями, с верой в себя, о комлексах и провале на прослушивании и с каждым предложением неприятный ком в горле начинает развязываться. Слёзы тоже кончаются. Но чёрт возьми, ему стало намного легче. — Никогда. Никогда не ставь ценности других выше себя. Люби себя, ведь ты живёшь свою жизнь, а они свою. Жалеть должны они, а не ты. Ты должен делать то, что хочешь. А на прослушивании походу сидели слепые жюри, — он приподнимает бровь, затем тепло улыбается, — Такой талант не разглядеть, треш.       Джисон невозможно заботливый.

Не смей пить так много льда. Ты выспался, Хён-и? Я же говорил ложиться пораньше… Какой же ты неуклюжий! Поправляйся, пей больше жидкости!

      Глаза Хвана опухли словно осами искусанные, нос всё также шмыгает, но он не может не захихикать.       Хёнджин не ревнует русую макушку ни к кому, честно. Разве что к нуне с композиторского, которая старше его на пару лет. Они с Джисоном подрабатывают в одной студии и дружат несколько лет. Больше, чем они. Джисон с Хваном. Она очень красивая, безумно обаятельная и оптимистичная девушка. Не то чтобы Джин считал себя некрасивым, нет. Но что-то в Сонхё-нуне было зачарованного, такого простого и уютного. Он её не ненавидел, он ей восхищался и страшно завидовал, сам не знал почему. Её манера речи, привычки, советы — всё было таким восхитительно прелестным. Хёнджин определённо не ревнует, ну, к остальной массе людей. /       Когда Джисон вбивается слишком глубоко, несколько стонов смешиваются в один — нереального удовольствия. В глазах всё плывёт и волна наслаждения накатывает полной мощью, он на автоматизме машет бёдрами навстречу и хватается за край кровати. Ещё. Ещё, ещё, ещё. — Тебе приятно-х, солнх-це? — Очень, Хан-и-и-и, а-а-ах…       Подсознание много раз умоляло его прекратить подобные… привилегии. Прекратить всё к херам! Признаться в чувствах или наоборот расставить грань дружбы. Но каждый блядский раз Хан так бережно ласкает его, целует между лопаток и шепчет, что с родителями всё будет хорошо, с танцевальной карьерой тоже и что Хёнджин вообще самый золотой мальчик на свете. У Хвана глаза блестят от слёз, Хану он оправдывается тем, что это от перевозбуждения.

***

Сон-и♡ завтра на пары идёшь?)

Вы Не знаю, что-то желания явно нет

Сон-и♡ приходи! моя мама испекла такой вкусный торт, просто еда богов! =0 сказала типа «твоему хёнджини стоит попробовать фисташковый крем»: ^

Вы Понял, приду. Передавай маме привет! ^

Да.

— Да, мы обнимаемся, целуемся, душу наизнанку выворачиваем, занимаемся сексом, чёрт подери, замечательно дружим.

Кому он это говорит? В пустоту?

      Экран телефона часто мигает в темноте от новых уведомлений и Хёнджин сдаётся. В очередной раз.

***

— Ты явно не спал, — Джисон тянет его за щеку несильно, — Рыбка моя, признавайся что на этот раз? — Всё хорошо, решил больше готовиться к сессии. — Хёнджин почти не врёт, потому что действительно всю ночь сидел за учебниками (но думал о другом). — Блин… Я понимаю, что ты на бюджете и всё такое, но не нужно так перенапрягаться! — откровенно бухтит Хан, — Открою тебе секрет, экзамены сдаются лучше, когда ты выспавшийся и расслабленный. Давай сходим выпить после тренировки? Это была больная тема. Спортзал-Джисон-Раздевалка — большая проблема. Потому что слюни Хван пускает так, что может затопить весь зал и подвал впридачу. Широкие плечи, перекатывающиеся мышцы, мощная спина, Хан, который облизывается после каждого подтягивания — большая проблема. Джин сглатывает слишком крупно. Идти, Хан, фитнес — нельзя. Предложения не связываются и Хёнджин несильно хлопает себя по щекам. — Я сегодня на тренировку не пойду, но выпить согласен, — неловко улыбается. — Без проблем! Увидимся, Хён-и!       Ближе к вечеру Джисон всё же скидывает видео с тренировки. О том, что Хван кончил с телефоном в руках, он не узнает. Тш.

***

      В один прекрасный день всё ломается. Хёнджин ломается. Кирпичики стены разбиваются на маленькие кусочки и стираются в порошок. Каждая крупица, которая собиралась эти одиннадцать месяцев рассыпается, всё. Всё.       «Я дописал наконец свою демку, Хён-и, но послушать первым должен ты, а не нуна! Тебя я люблю всё-таки больше, аха-ха-ха», — всё в Хёнджине взрывается. «Я не признаюсь в чувствах, мы будем дружить пока смерть нас не разлучит» взрывается. Ломается, рассыпается, нет его!       Хван шагает довольно быстро и возмущению на лице нет предела. Ни в чём неповинная бутылка у подъезда улетает в кусты от сильного пинка. Светофор едва успевает смениться на зелёный, Джин ритмично бежит в сторону Хановой студии. Даже едя в лифте в голове «я же люблю тебя больше»… Честно говоря, голова болит. Но он всё так же сильно нажимает на звонок. — Ого, ты так быстро! — Надо кое-что обсудить.       У младшего на лице недоумение, но он поджимая губы, пропускает блондина в прохладное помещение и снижает градус кондиционера. Не хватало чтобы Хёнджин заболел. — Ам, ну, что обсудить хотел? — Хан как будто сильнее укутывается в свой тонкий свитшот и негромко добавляет, — Не песню ведь? … — Нет. Глупый Хан Джисон. Глупый Хван Хёнджин. Но Хван Хёнджин глупее. Наверное. — М? — Я так больше не могу. Не могу, понимаешь? Я устал, — он присаживается на кожаный диван и скрестив пальцы, закрывает глаза, — Лишь бы не помереть по ходу… Чёрт подери, как же всё, блять, надоело! Бесит! Почему так тяжело?! Я не могу так! Не могу терпеть, не могу молчать! Я устал! А-А-А-А-А-А! — Что случилось, Джин-и? — Хан продолжает хлопать глазами и неловко смотреть на душеизливания `друга`. — Что случилось? Ты, блять, случилось! Так нечестно! Так несправедливо! Я хочу плакать… — Королева драмы как обычно переходит с крика на плач и окончательно прихуевший Джисон наконец решается спросить: — Я вот, нихуя, ни-и-ихуя сейчас не понял. Может как-нибудь покажешь? Шифрами там, азбука морзе, я на японском говорю. — Я расскажу тебе! Да, блять! Я это сделаю! Сделаю!!!       Хан мечется между решениями найти номер психбольницы и облить старшего водой из крана, но предпочитает всё же узнать причину такого возбуждения и раздражения Хвана. — Я слушаю, Хён-и! — Слушай и запоминай. Ты заебал. — на этом моменте Хан открывает рот в шоке, — Молчи! Ты заебал быть таким нереальным: таким заботливым, милым, добрым, сильным и сексуальным! Ты заебал жить в моих снах! Я устал! Я устал быть твоим другом; я устал трахаться до звёздочек в глазах и плакать вёдра слёз после; я устал мечтать о совместной жизни; я устал прятать желания взять за руку, поцеловать за ушком, я устал скрывать чувства. Да, я чёртов слабак, я не могу держать такой груз так долго. Я заканчиваюсь, как Хёнджин.       Хван чеканит каждое слово довольно уверенно и может показаться, что он даже злится, но останавливаться он кажется не собирается. — … Твоё последнее сообщение меня добило. Любишь меня больше? Как же, разве не с нуной вы провели отдых на Чеджу пару дней назад? Разве не твоя мама говорила, что это «её невестка»? Как же всё бесит, бля-я-я, как же бесит! Бесит то, что ты так хорошо ко мне относишься, бесит, что ты такой хороший! А я слабак, дурак, который не хочет дружить, который не смог держаться. Я такой ничтожный… — капли слёз сползают по подбородку вниз и Хён сразу же их стирает, — Мне похуй! Я сказал и ничто меня больше не держит! Не мучает! Мне по-хуй! — вздох.