Воздух был с легких выбит.

Утренним лучам было бы положено заливать с горизонта, восставая в алом пожаре, улицы меж небоскребов, топить асфальт в прохладном, сыром тепле и скрашивать блеклые пальто юношей. Однако день приказал иначе: небеса хмурятся, тяжелым свинцом наливая свои голубые глаза, серо окидывая город взглядом и неизбежно опуская туман. Туман, что своей плотностью сравним с нитями паутины — глянь только по направлению сторожей свободы — ввысь — да ахни от того, что ни голов высоток, ни призрачного ока небосвода не видать. Невесомый пепел давит незримо, но ощутимо — желание поежиться от чувства опасной тишины едва ли удастся потушить. Наверное, по этой причине — дивный вид, любоваться которым так нравится тому парню, что выше — карманная любовь вышла на прогулку на поводке у безумства в столь раннее время. Сумасшествие стихло под гнетом непривычной городской и головной тишины, но наслаждаться стуком собственных ботинок ему пришлось недолго: словно ничуть не выдохшееся за ночь, наполненную бессонницей и попытками ей противостоять в наслаждении, солнце поднимает взгляд, молчит, но молчит улыбчиво, явно прямо сейчас желая зажечь фитиль очередного неуемного разговора. И улыбка его ярчает к его образу, выделяет на фоне сырого города, кажется пятном краски на черных джинсах — неуместным, случайным, почти поводом стыдливо прикрыть. Или жадно? Хёнджин не уверен. Он боком смотрит на свое личное пятно краски, липкое, сахарное, и хочет его не то облизать, не то откусить, пусть и ведомо ему, что вкус обманчив. И вопреки нашептываниям своего больного мозга — прокуси, прокуси, прокуси, прокуси, испробуй его любовь на вкус — чуть замедляется, чтобы приподнять светлую челку и ткнуться губами в сияющий гематомой лоб. Как мертвеца. Может быть, и правда покойника? Такого мягкого, всеобъемлющего и до панических атак не любящего оставаться без внимания. Даже будь Феликс трупом, кажется, Хёнджин посвятил бы ему все свое сознание. Даже будь Феликс трупом, он бы отдался Хвану весь. Даже будь Феликс трупом, он бы боялся одиночества. Любовь? Жадная, больная, ибо с капелькой бреда бесконечного с одного и зависимостью от другого. Хорошей такой, крепкой зависимостью, может быть, даже смертельной. Так любовь ли? Со стороны Феликса — определенно именно она, он действительно так любит Хёнджина, любит его отросшие волосы, совсем недавно еще полыхавшие красным огнем, прям как солнце при рассвете, который они могли бы сегодня встретить, но встречают их и отнюдь не солнце — дождь. Любит его худобу, головные боли, усталость и плескающееся безумство в глазах, в конце концов, любит его голоса в голове, так, словно действительно их слышит. Но Феликс не знает, что его собственный — бархатистый и медовый — уже давно осел среди прочих, иногда звучащих куда тише. И голос этот почти осязаем, и Хван устал. Устал путать его с реальностью, устал подчиняться поневоле. Любит ли он Феликса в ответ? Спорно. Но без него однозначно не потянет ни жизнь, ни себя. Феликс всегда рядом, даже когда не физически — всегда в его голове. Постоянный, громкий. Его карманная любовь. Ли Феликс любит за двоих или даже за весь мир, поэтому, продолжая молча улыбаться, он переплетает их пальцы, словно у них в отношениях есть место чему-то нормальному, романтичному и милому. Словно они действительно могут построить что-то адекватное. Но даже если не могут, прямо сейчас им ничего не мешает сделать вид, пусть никто не увидит, а заметит — не поверит. Черт с ним. Феликс в заветном счастье ежесекундно, Хёнджину плевать. Сегодня тихо и голова почти не болит. Тишина все также заставляет покрыться мурашками, сковывает так, что Хёнджин ведет плечом, намереваясь избавиться от переходящего в реальность ощущения, но избавляется лишь от незаметно к тому прислонившейся головы Феликса. Не смотрит, но знает, слышит по тихому фырканью, что тот недоволен, однако положение исправить не стремится — никогда — и первым разговор заводит о теме совсем отдаленной. — Тошнит от сырого асфальта. Не хочу его видеть. — Так смотри на меня, Джинни. Слышится голос Феликса так внезапно, что длинноволосый едва ли не дергается, лишь на секунду сжимает зубы, когда понимает, что реальный Феликс сейчас засмотрелся на рябь воды в луже, чтобы ответить так скоро и так себе неподобающе. Феликс смотрит на лужу лицом слегка отвернувшись, потому что поджимает губы, зная, что предложения Хёнджина вопреки его безжизненному тону всегда имеют куда более выраженный эффект. Что таит под собой это легко сложенное предложение? Отголоски разума пытают Феликса всего с минуту прежде, чем он вспоминает, кому принадлежат слова. Собственную волю сносит в мгновение желанием доказывать свою любовь; еще с секунду юноша размышляет, после чего чуть крепче сжимает чужую ладонь, отвечая в поиске зрительного контакта. — Ты же знаешь место, да, не зря ж сказал? Идем. Надеюсь, там красиво. — Там красиво, а еще — очень высоко и неизбежно опасно. Чувство опасности никогда не покидает, когда рядом находится Хёнджин, потому что Хван Хёнджин — само понимание отсутствия тормозов. Прописанные таблетки прилично уж не напоминают о своем существовании — как не напоминает о них и никто другой, — последний раз Хван отслеживался у врача восемь месяцев назад — тогда еще было желание себе помочь. Болезнь одолевает, сил к борьбе с ней не осталось. Неизвестно, в который раз Феликс поддается этому странному очарованию на тень бледную похожего Хёнджина, которую, по всей видимости, разглядел лишь он один. Оно поглощает его целиком, не дает возможности на сопротивление, но, на самом деле, этот юноша не из тех, кто хотел бы его оказывать.

***

Говорят, любовь способна спасти мир. Интересно, как выглядят люди, которые твердят беспрестанно об этом, и каково им жить во лжи. Любовь не способна спасти даже одного человека, так может ли речь заходить о целом мире? Любовь Феликса его же и губит. Губит на добровольной основе, губит, как несмышленого козлёнка перед колёсами телеги, привязывает к колышку в яме перед ливнем, но козлёнку дела нет ни до чего кроме подтаявшего шоколада в глазах воплощенного в человека желания покинуть мир, ибо любовь не способна спасти. Пред взором такого яркого Ёнбока и абсолютно тусклого рядом Хёнджина предстает серый, бетонный скелет небоскреба, что еще не скоро сможет выглядеть подобно братьям по соседству. Феликс невольно проводит ассоциацию с телом Хвана, таким же бесцветным, не имеющим жизни и с костями напоказ, и оттого отвращения к месту не чувствует никакого, хотя полагалось бы. Едва поспевает за таким худым, обманчиво хрупким, и, кажется, бессильным Хваном через забор, отделяющий их от закрытой территории, любуется не слишком уж изящными движениями, вслушиваясь и впитывая каждый шипящий мат под нос, когда длинноволосый едва не валится на колени. Зацепиться глазу на представившейся территории помимо дома не за что: разбросанные стройматериалы да перерытая земля. Ни души, естественно, и у этих двоих тоже. Но подобным Хёнджин точно не обеспокоен. Он приподнимает уголок губ в сухой усмешке, воззоряясь к верху их нынешней цели. Феликс хочет вздохнуть, когда прослеживает чужой взгляд, от чего больше, правда, он не может сказать. Не то от ужаса, что навевает на него эта постройка, не то от ревности, что разрастается внутри, ибо Хван продолжает стойко смотреть куда угодно, лишь бы не на своего спутника. Намеренно или нет игнорирует старший, в груди Ли язвой истекает обида. Детская, мимолетная, быть может, но остро чувствующаяся ровно до того момента, пока Хёнджин не берет его за руку сам, потягивая за собой. Хван кажется совсем не запыхавшимся, несмотря на то, что с Феликсом об руку преодолел уже больше половины этажей небоскреба. Ни открывшийся вид, ни еще предстоящий путь не смущают Хёнджина, в отличие от поёжившегося солнца в его руке. Наконец он роняет взгляд в сторону Феликса, молчаливо интересуясь о решимости мальчика, пока в голове набатом друг на друга лезут голоса, нашептывая сомнения. Оставит. Отпустит. Уйдет. Не нужен. Не верит. Не любит. Бесполезен, шли его к черту! Но Фел голосов не слышит — с лица, чуть поморщившегося, те считывает и лишь кивает, сжимая холодную ладонь чуть крепче, и смотрит на бетонные балки, каркас без плит между ними, как на плевое испытание пред его любовью. Хёнджин чуть встряхивает головой в попытке приглушить свой разум — безуспешно — и медленно моргает в довольстве, что за тенью мрачной усталости на лице почти не прослеживается. Талант к равновесию у них двоих имеется только у одного — длинноволосого, и потому, разглядывая младшего еще с секунду, он срывается с места, крупными шагами преодолевая безопорное пространство, перелетая с такой легкостью, слово на земле он остается лишь потому, что на нем сейчас пальто да металлическая пряжка ремня. Рука выскальзывает в то же мгновение, и Феликс захлебывается страхом, лично кует цепи к ногам, едва сделав шаг, не двигается следом. Почти прокусывает губу, но все же говорит, перебивая тишину и хохот разума своей одержимости. — Джинни, постой же, постой, возьми меня за руку! — Голос хрипит, чуть сбивается, под конец и вовсе почти всхлипывает. Но в тишине утра его слышно прекрасно, Хёнджин смотрит на того через плечо томяще, с прищуром то ль недоверия, то ль очередной безумной идеи, и почти шепчет в ответ. Твердо, без возможности возразить. — Так подойди и возьми, Ликси. Ли Феликс не способен отказаться, когда на него смотрят так даже сквозь почти десяток метров смазанного тумана. Тон Хёнджина заставляет поторопиться, и парень делает очередной глубокий вдох прежде, чем ступает следом, куда медленнее, однако с толикой уверенности в ногах уже спустя пару удачных шагов. Длинноволосый же не может стерпеть и минуты, протягивает руку, зазывая Феликса к себе, с хрустом разминает шею в ожидании, пока, наконец, слишком теплая для этого утра ладонь не хватает его почти моляще. Но даже когда Хван с отголоском заботы сжимает чужие пальцы чуть крепче, от часу не легче ничуть. Стоять у самого края, признаться, ощущается куда хуже, или должно ощущаться: высота, дождь, ветер и инстинкт самосохранения должен взреветь у нормального человека, но Феликс думает отнюдь не о том, как бы ему спастись. Ни из лап чудовища рядом, ни в целом. Он терзает в своей голове мысль также рьяно, как и уже порядком опухшие губы, о том, как ему хочется утянуть своего мальчика обратно, уйти отсюда вместе. Или вместе упасть — мелькает мысль, и Ли почти не пугается ей. Хёнджин чувствует дрожь в ладони своего личного солнца и списывает явно не на порывы ветра; расцветшая улыбка на лице и не планирует сойти. Или ухмылка, скорее, неуместно довольная. — Тебе страшно. Феликс вновь закусывает губу, чуть нахмурившись, ибо знает: врать бесполезно. Ответ следует, немного погодя, совсем тихий. — Совсем немн- — Я знаю. Юноша тушуется, будучи перебитым, роняет голову и невольно глядит вниз, молчит. В такие моменты угадывать настроение Хёнджина — себе врагом посчитаться, но Ликси все-таки решает взглянуть в ухмыляющееся лицо, как раз в тот момент, когда его без намека на романтику или попытку быть осторожным дергают на себя да цепляются за серебристые волосы свободной ладонью. С вызовом Хван заглядывает в недоумение напротив и даже жалкой секунды не дает на размышления, с выдохом-почти стоном припадая к искусанным губам. Привычно-неожиданно Феликса вновь застают врасплох, и испугаться он в то мгновение успевает даже пуще, чем до того. Но лишь в мгновение, зная, что Хёнджин добивается именно этого — ярких эмоций. Они мотивируют его действовать, дышать, любоваться, в конце концов, любить. Ли Феликс из них словно бы соткан и потому всегда ощущается настоящим, своей реальностью пробивается сквозь одолевающие галлюцинации, и потому-то он — идеальная цель для обожания. Хван эмоциями питается. Чужими, разумеется, от своих давным-давно ничего на них даже отдаленно похожего не осталось. Он ими восхищается, почти живет, когда наблюдает в глазах напротив, к примеру, истинный страх. И Феликс осведомлен об этом более чем, однако не спешит те скрывать, остается таким же искренним и неподдельным в глазах Хёнджина. И порой старший не может удержать восхищенья при себе — довольно часто — ему хочется ощутить их, разделить или, быть может, вовсе поглотить, забрать себе. И поцелуй с его инициативы — лишь проявление желания, попытка обуздать чужой страх, успокоить и занежить, окунуть в цветочное поле в месте, где, казалось бы, отвлечься от тревоги невозможно. Отнюдь, с Хёнджином возможно все. И ему удается: словно цунами окутывает город, Ли накрывают чувства трепета, любви и всевозможной ласки. Он не смеет не ответить, прикрывая глаза, вновь добровольно позволяя воткнуть в свои бока когти чудовища. И при всей боли в ребрах ощущая себя как никогда счастливым, словно любое мгновение с Хваном наполнено безмятежностью и теплотой. С этим скелетом в коже без дыхания, без жизни в глазах, зато — со злым хором в черепе. Феликсу хочется взорваться в тысяче признаний, пока ощущение того, что Хёнджину не безразлично, окутывает его; пока Хёнджин готов проявлять инициативу — Феликс готов рассыпаться в его руках. Но поцелуй таки прерывается, пусть и оставляя послевкусие потребности в нем, солнечном мальчишке. Прикрытые глаза старшего распахиваются в тот же миг, и взгляд жадный упирается в лицо напротив, очи которого только-только разлепляются, чуть подрагивая ресницами. Хван, очевидно, проделанной работой доволен: на лице вновь растекается лыба, кричащая об отчаянном безумии. Посеяв в чужом разуме дымку несмышлений, он успешно влияет на Ли так, как ему вздумается. Лишает страхов, обрывает надежды и ожидания, внушает безопасность, зачаровывает и в этот раз. И Феликс никогда не противится чарам, лишь смущается, чуть поджимая губы, когда прослеживает во взгляде Хёнджиновом неприкрытое восхищение и восторг сумасшедшего. Опускает голову, не выдерживая молчаливого напора, но забывается, и помимо белых кроссовок ему вид открывается на туманом покрытый город; в спину ударяет порыв ветра. Всю нежность, что окрылила его, утекает с головы столь резко, что сбивает дыхание да кружит голову. Феликс хмурится, и Хван вторит ему, понимая, что его воздействие оказалось слишком недолгим. Ли прикрывает глаза растирает их ладонью, второй же цепляясь в пальцы Хёнджина с надеждой на опору, пока предпринимает попытки избавиться от нахлынувшей паники и обрести способность вновь стоять ровно. Но даже без вида всей той высоты под ними младшего качает безбожно, колени грозятся подкоситься, а рука Хвана и не думает оказать хоть какую-то помощь, замирает статуей сам длинноволосый, обрабатывая представшую пред ним картину. Младший судорожно вдыхает холодный воздух, но к парню прижаться не решается. — Джинни, Джинни.. Джинни, ты же знаешь, что я люблю тебя, да? Как ничто и никого другого, понимаешь же, да? — торопливо шепчет Феликс, и Хёнджин не прослеживает смысла в словах, но не перебивает, полностью концентрируясь на эмоциональной составляющей его парня. Что-то в нем снова расцветает, когда он улавливает дрожание голоса. — Что я готов пойти на что угодно ради тебя, ты помнишь же, да? — Кажется, сейчас речь о том случае, когда он дал согласие на то, чтобы быть утопленным в городском пруду. Тонуть — это действительно больно. — И я не... Я не знаю, о чем ты думаешь прямо сейчас, но догадываюсь. Так скажи: вместе или? — О, вот теперь-то смысл до Хвана доходит. Ухмылка чуть меркнет, в отличие от рева его головы, разорвавшегося под конец довольно трогательной речи Феликса. Любовь не спасает, она губит. Любит, значит, умрет. Значит, будет убит. Длинные так и не согревшиеся пальцы выскальзывают с мягкой ладони в момент, когда, чтобы не пожертвовать равновесием, Феликсу приходится отступить на шаг назад, но жертва выдается куда большая: бетона под подошвой больше не ощущается. Слышится всхлип. Ответ Хёнджина предельно ясен, когда тот продолжает стоять, пусть и самой красивой статуей в мире. Веки Феликса распахиваются, отчаянный взгляд ложится на старшего, но тот словно и не замечает мольбы во влажных глазах, лишь громко думает о том, как бы он хотел сцеловать эти слезы. Где-то в голове Ли мелькает мысль, что ему уже не помочь. Внутреннее солнце медленно гаснет с осознанием. — Ликси, я еще никогда так сильно не любил тебя, как сейчас, — шепчет Хёнджин, не моргая, и реальный мальчик, его карманная одержимость, неизлечимо влюбляется снова, даже давит из себя краткую улыбку, перебивая внутренний хохот ненастоящего себя. И устремляется безвольно вниз.