Двадцать пятый день

I will not wait for leaving, I'll come to you in dreams, I will be there in silence, You will know what it means.

      Меньше всего Игорь понимает, откуда брать силы, чтобы жить дальше.       Он знает, зачем это нужно: пусть лично для него смысла и не было, но Федор Иванович и тетя Лена не заслужили хоронить названного сына, Лешка — наставника, Юлька с Димой — друга. Да и, говорят, Игорь многим по-настоящему помогает — куда они, эти «многие», без него?       Но самое главное — Петя не захотел бы, чтобы с его смертью для Игоря всё закончилось. И это, наверное, самый главный аргумент.       Игорь примерно понимает, что ему делать. Выбор-то невелик — уходить либо в запой, либо в работу, а поскольку от запоя толку не больше, чем от петли на шее, он по максимуму заебывается то в управлении (теперь каждую бумажку выверяет по буковкам), то, изредка, в городе.       Жаль, что серьезные дела ему не дают — Прокопенко справедливо опасается, что он станет лезть на рожон даже там, где нужно просто опросить бабульку-свидетельницу. Впрочем, Игорю плевать, что делать. Лишь бы поменьше бывать дома.       Там всё напоминает о Пете. И там он остается в звенящей тишине, наедине с воспоминаниями.       Но самым сложным оказалось понять, как заставить себя встать утром, когда знаешь, что очередной день ничего не изменит. Откуда взять силы, чтобы собраться с духом и после работы прийти в пустой дом. Как заставить себя проживать каждые следующие сутки, всё больше похожие на бесконечный день сурка.       Но, наверное, Игорь справляется. Медленно, со скрипом, нехотя, — но справляется.       Или так он думает.       В один из вечеров, когда домой он случайно пришел слишком рано, чтобы сразу упасть спать, и не находит себе места, бесцельно бродя беспризорным псом по квартире, раздается звонок в дверь. Сначала он даже не хочет открывать — потом понимает, что незваный гость поможет хоть немного потянуть время, хоть на жалкие пару минут забыть о звенящей в ушах тишине.       Так что Игорь, не глядя на экран домофона, щелкает замком и открывает дверь…       — Э, здрасьте. Вы Игорь Гром? М-мне сказали прийти к вам. Я, честно говоря, нихрена не помню, как будто бухал последние три недели, а может и больше… Но вы, вроде, можете помочь. Так… это же вы?       Это он.       Вернее, да, конечно же, Игорь Гром — это Игорь Гром, но…       Это Петя.       Игорь совершенно точно сошел с ума, но если и так, он не против. Лучше сумасшествие, чем осточертевшая боль где-то между ребер.       Он, на самом деле, не услышал почти ничего из того, что ему сказали, потому что с первого же взгляда на Петю весь остальной мир пропал, а в ушах стало шуметь, как будто Игорь оказался под водой. Или за стеной водопада, — так оглушительно грохочет кровь.       — В чем дело? — настороженно спрашивает Петя, потихоньку делая шаг назад, но для Игоря это движение служит спусковым крючком.       Толком не осознавая, что вообще творит, он дергается вперед. Каким-то образом — Игорь честно не может этого вспомнить — его руки оказываются на плечах Пети и сжимают их, кажется, до боли.       — Эй, ты че делаешь! — возмущенно вскрикивает Петя, тут же пытаясь вырваться, но Игорь держит мертвой хваткой, пристально вглядывается в его глаза и потихоньку, очень-очень медленно, начинает осознавать.       — Ты живой?..       — Чего? Конечно живой, дядь, ты бухой или вдаренный?! — орет Петя, дергаясь.       А Игорь хочет одновременно зарыдать, засмеяться и заорать тоже. Вместо этого он повторяет, как заведенный, и сам себя уже пугается:       — Ты живой? Почему ты живой? Ты… как ты? Как ты живой?.. Ты…       Петя смотрит на него не со страхом даже — с ужасом, но сделать ничего не успевает, потому что на них неожиданно набрасывается стена.       Игорь погружается в темноту, у которой продолжает мысленно спрашивать — живой?       …Когда он приходит в себя, то в первые несколько минут даже не помнит, как оказался на диване и вырубился. Раньше быстро засыпать удавалось только после трех бессонных суток подряд, не меньше. В противном же случае его до утра мучили кошмары.       Но потом он вспоминает, что вовсе не ложился спать.       Петя.       Вспышкой молнии в его голове мелькает перепуганное лицо, такое родное и незнакомое одновременно, ведь Петя в жизни не носил усов и никогда не смотрел на Игоря, как на опасность.       И всё-таки это был Петя. Поэтому Игорь зажмуривается, пока раскаты грома отзываются внутри осознанием, что этого не может быть, что Петя, появившийся так внезапно и так ясно, ему всего лишь почудился.       — Эй, дядь. Ты как?       Игорь никак не мог ошибиться, но — ошибся. Вот они, громовые раскаты, содрогнули его реальность, пошатнули и разбили на осколки.       Он очень медленно открывает глаза и снова видит перед собой Петю. Настоящего, своего Петю, пусть и с этими странными недлинными усами, темнеющими над верхней губой.       — Петь?.. — зовет Игорь, не до конца веря, что это не мираж.       Петя кивает.       — Да, я… Петр Хазин. Верно. Только… — Он осекается, отводит взгляд и неловко жует губу, прежде чем снова посмотреть на Игоря и продолжить: — Я вас почему-то не помню.       То ли у Игоря по инерции включился режим следака, то ли его мозг просто защищается от потрясения, но вместо тысячи возможных вещей он спрашивает:       — А что еще не помнишь?       И, судя по округлившимся глазам Пети, вопрос попал прямо в точку. Значит всё-таки режим следака.       — Я… Да откуда я знаю! — возмущенно вскидывается Петя, складывая руки на груди в защитном жесте. — Как можно знать, о чем не помнишь?       — Да очень просто, — спокойно отзывается Игорь, боясь моргнуть и понять, что говорит сам с собой. — Провалы в памяти есть? Помнишь, где был вчера?       — Я ж уже сказал, я не помню последние недели три или чуть больше. А мы с тобой недавно познакомились, получается?       Нет. Они были знакомы почти пять лет, три года из которых встречались, два — жили вместе.       Ради него (и ради себя, в первую очередь, но именно с Игоревой подачи) Петя наконец-то избавился от гнета отца, уехал из Москвы, уволился с работы, на которой до этого они с Игорем были коллегами, и пошел учиться на адвоката — с поддержкой Игоря, который даже не подумал смеяться или отговаривать.       У Пети вся жизнь в последнее время так или иначе связана с Игорем — а теперь тот спрашивает, недавно ли они познакомились?..       — Три с половиной, — зачем-то буркает Игорь, и внутри него поднимается безудержная серая волна. — Двадцать четыре дня, если точно.       Ровно двадцать четыре дня назад Петя… видимо, был ранен или что-то такое…       А кого тогда положили в гроб?       Игорь снова смотрит на него, отчетливо ощущая, как его собственная кожа бледнеет, и снова изучает знакомое лицо. Выходит, либо то была подделка, либо это… Не то чтобы Игорь присматривался к телу, которое ему нужно было хоронить.       Да, он был на опознании, и одного взгляда на лицо Пети и кольцо на его пальце хватило, чтобы узнать. Внутри тогда оборвалась его собственная жизнь.       Может ли быть, что это был ненастоящий Петя? Потому что если то был настоящий, то кто тогда сейчас сидит перед ним, смотрит в глаза таким знакомым растерянным взглядом и вертит на безымянном пальце всё то же кольцо?       — Кто сказал тебе меня найти?       Петя пожимает плечами.       — Женщина какая-то, я ее не знаю. Она больше ничего толком не сказала.       — В смысле «не знаю»? И ты просто пошел к неизвестному мужику, потому что неизвестная женщина тебе так сказала?       Петя молчит и хмурит лоб так, будто действительно об этом не подумал и только сейчас всё осознал.       Давить на него Игорь не собирается. Всё ещё не получается осознать, что это Петя, его Петя, и он думает о нем как о безымянном потерпевшем, которому нужна помощь.       — Ты скажи дословно, что она сказала, — просит Игорь совсем мягко.       И Петя заученно повторяет:       — «Я знаю, что у тебя много вопросов, и на них сможет ответить человек по имени Игорь Гром. Иди к нему — он поможет. Вот адрес».       — И где этот адрес?       Петя достает из кармана смятую бумажку, тут же протягивает Игорю.       Игорь, оглядев ее, хмыкает. Адрес действительно его, причем напечатанный — не удастся что-то понять по почерку, а бумажка самая обычная.       — Ладно, — вздыхает Игорь. — Будем думать.       — А ты мент, что ли? — вдруг спрашивает Петя весело, но и как будто настороженно.       Игорь смотрит на него, как на идиота. Потом уже себя одергивает — точно же, память.       Забавно, что в их первую встречу Петя спросил что-то подобное. Даже тон был похожий.       — Угу, — отзывается он угрюмо и неуклюже интересуется: — Так ты вообще ничего не помнишь?       Петя отвечает не сразу. Сначала, видно, прикидывает, можно ли доверять странному, хмурому менту с заросшим бородой лицом. Решает он неправильно, потому что вдруг говорит:       — Не «вообще». Из детства много чего помню — ну, столько, сколько обычно и запоминается. Помню, что отец был ментом тоже и что мы всё ссорились… из-за чего-то.       Игорь тупо моргает, слушая его. Он-то имел в виду не настолько широкое «вообще». А оказалось вот оно как… Петя забыл не только его — у него что-то сильно сдвинулось в голове.       — Помню полицейское управление, — продолжает Петя, напряженно морща лоб, — и машину. Серая такая.       Ну да, его новая шевроле — пищал от восторга, хотя с лексусом, который дарил ему отец, не сравнится. Зато своя, на свои деньги купленная.       — Не знаю, всё так смутно. — Он мотает головой и прижимает запястья к глазам. Бормочет: — Боксерская груша, новый чайник, штукатурка, надо сделать ремонт… Шаверма — почему шаверма, я же ее не люблю?.. Старый мотоцикл, коричневая кожанка…       — Всё-всё, прекращай давай, — перебивает Игорь, не в силах это дальше слушать. — Еще голова разболится.       — Она уже, — скулит Петя жалобно.       Игорь только хмыкает. Он эти интонации давно научился различать — не по-настоящему у него болит, так, беспокоит.       — Сейчас таблетку принесу, погодь, — говорит Игорь тем не менее.       Уходит к кухне, впервые жалея, что она не отделена от остального пространства. Ему бы не помешало хоть несколько секунд провести наедине с собой.       Игорь медленно вдыхает, выдыхает. Достает аптечку, из нее — нурофен, наливает в кружку воду. Из нового чайника.

***

      Распутывать эту загадку приходится с самого начала. И поскольку от неизвестной женщины ни слуху, ни духу, и Петя о ней совсем ничего не знает, начало это лежит там, где двадцать четыре — теперь уже двадцать пять — дней назад нашли убитого Петю.       Вернее, выходит, не убитого.       Игорь старается об этом не думать, просто не подпускает мысли об этом, потому что страшно. Он вообще ни о чем лишнем не думает — только о деле, которое воспринимает так, будто оно никак не связано лично с ним.       — Ты два месяца назад в Москву уехал, — говорит Игорь по пути в управление. — Помнишь?       — Что уехал, помню, — отзывается Петя, семенящий рядом с ним. — А вот зачем… В командировку? Кем я работаю, кстати?       Игорь вздыхает. Память у него отшибло удивительно избирательно. Так вообще бывает? Чтобы помнил квартиру, помнил чертову кожанку — но их хозяина, своего, Игорь не постесняется сказать, самого близкого человека забыл.       — На практику ты поехал, — вздыхает он. — Ты решил образование сменить и сейчас доучиваешься на третьем курсе. На адвоката.       Петя ошалело пялится на него.       — А мне сколько лет?! Подожди, нет, я же сам помню, что тридцать один. И я опять в шарагу хожу? Или нет, на заочке, наверное!       — Нет, — вздыхает Игорь. — Ходишь в шарагу, зато в следующем году уже выпустишься. На заочке был бы еще лишний год.       — А живу я на что? — спрашивает Петя, даже не задумываясь, откуда обо всём этом знает какой-то совершенно левый Игорь Гром.       А Игорь поджимает губы и отмахивается, отворачиваясь:       — Батя не совсем голодранцем тебя оставил.       Не говорить же, что Игорь их обоих обеспечивает. Слишком много пришлось бы объяснять, а он совсем не был уверен, что Петя готов к подобной информации.       У входа в управление полиции он настоятельно просит Петю подождать снаружи, а сам идет к Прокопенко. Коллеги настороженно поглядывают на него, но никто ни о чем, конечно, не спрашивает. В свои выходные Игорь и раньше выходил, а сейчас вообще, считай, прописался на работе.       Он стучится к Федору Ивановичу в кабинет и, не дожидаясь ответа, сует нос внутрь.       — Игорек! — удивленно вскидывается дядя Федя, тут же откладывая бумаги, которые читал. — Проходи-проходи! Чаю хочешь?       Игорь отрицательно мотает головой, присаживаясь в кресло.       — Нет, спасибо… Я вообще-то по делу.       — Да, слушаю, — с готовностью отзывается Прокопенко. Понятно — радуется, что Игорь хоть чем-то отвлекается. Знал бы он.       — У вас есть данные по Петиному делу?       Игорь очень смутно помнит, что ему тогда сказали.       Когда, еще в хорошие времена, он мельком подумывал — просто между делом, как это изредка бывает, — что сделал бы, если бы вдруг Пети не стало, сомнений не было: нашел бы виноватого и голыми руками разорвал на части.       По факту оказалось, что об этом не хотелось даже думать. Игорь тогда выловил самое основное — Петя мертв, убийцу нашли тоже мертвым, Петя мертв, мертв… — и не хотел больше ничего знать. Всю жизнь любил распутывать сложные дела, лез в гущу событий, а теперь, в самый важный момент, отстранился так далеко, как получалось.       Теперь же всё совсем запуталось, и выбора уже не осталось, так что Игорь наблюдает, как Прокопенко меняется в лице.       — Игорек, ты даже не думай мне!.. — начинает было тираду, но запинается на середине слова, когда дверь открывается опять.       Игорь устало прикрывает глаза. Надо было догадаться, что Петя не останется на улице.       За его спиной — шум, гомон, беготня и десятки ошалелых взглядов, прикованных к двери в кабинет подполковника. Той пары секунд, которые нужны были Пете, чтобы скользнуть внутрь, более чем хватило, чтобы всё это заметить.       — Здрасьте, Федор Иванович, — приветственно кивает Петя и тут же наставляет на Игоря указательный палец. — Ты! Не собираешься объяснить, почему на меня весь участок уставился, как на воскресшего покойника?!       Несколько секунд висит красноречивое молчание.       Потом дядя Федя несколько раз протирает глаза, приподнимается, снова садится. Игорь пугается даже, не прихватит ли у него сердце.       — Петя… Петенька, да как же ж… — Глаза дяди Феди увлажняются, и он всё-таки поднимается, выходит из-за стола, идет к недоумевающему Пете и сгребает его в охапку. В его медвежьей хватке тот кажется совсем маленьким. — Мы ж тебя похоронили, Петюнь…       — Дядь Федь, — невнятно бормочет Петя, потихоньку обнимая в ответ. — Да ладно вам, вот он я, живой вроде. Ничего не понимаю…       Игорь вот тоже не понимает, какого черта Петя помнит даже Прокопенко. Почему его обнимает, а Игоря испугался. Почему всё так несправедливо? За что это всё?       Он потихоньку выходит из кабинета. Разберутся сами. С него хватит на сегодня.

***

      А Петя смотрит ему вслед, уже не слыша причитания Прокопенко. Потирает лоб — в голове опять стреляет, — и думает, думает… Кто-то совершенно точно говорил ему вслух это «думай-думай-думай», когда нужно было срочно найти решение.       Что-то не так. Во всей этой истории есть что-то, о чем никто из них не догадывается. Еще эта сраная амнезия — ну не бывает такого, чтобы одного-единственного человека забыть! Петя не совсем же дурак, понимает, что с Игорем они были… близки. Неизвестно, в каком уж смысле, но иначе почему он помнил кожанку — теперь-то узнал, что та самая, которую Гром таскает, не снимая!       Как бы он помнил дорогу к дому Игоря? Ведь ему дали бумажку с адресом, и он просто пошел вперед — и осознал это, только когда пришел и увидел перед собой правильную табличку.       Петя неловко извиняется перед Прокопенко (почему, ну почему его он помнит, а как познакомились — нет, пустота!), кажется, перебивая того на полуслове, и хочет уже уйти. Но, повинуясь инстинкту, не иначе, спрашивает:       — Извините, а на каком кладбище меня похоронили?       …Спустя минут сорок он стоит у кованой арки и ежится. Никогда не любил приходить в такие места. Сюда же ходят не покойников проведать, а побыть со своими мыслями наедине. Отрефлексировать что-то. Не больше.       И тем не менее, Петя здесь. Медленно идет вперед, зябко обхватив себя руками, оглядывается по сторонам. Кладбище большое, он понятия не имеет, куда идти, — но идет, надеясь, что ноги сами приведут в нужное место.       Приводят не ноги вовсе, а глаза. Петя издалека примечает сидящую на скамейке фигуру; узнает не сразу, но достаточно быстро, чтобы тут же ускорить шаг.       Он намеревается заорать благим матом сразу на подходе, но давится собственными словами, замечая, перед кем — перед чем — она сидит.       Могила с виду обычная — песчаный холмик да пара скудных букетов, потрепанных и выцветших на солнце. Должно быть, с самых похорон здесь никого не было — Игорь не приходил, и правильно делал.       Памятник установить не успели, только деревянный крест с простенькой табличкой — и тот валяется рядом на земле, переломанный в нескольких местах.       Петя подходит медленно, боясь вдохнуть, и замирает за спиной черноволосой женщины. Не решается задать вопрос.       Но женщина то ли замечает, то ли чувствует его приход, потому что хмыкает и абсолютно будничным тоном, как если бы они встретились в торговом центре или в парке, спрашивает сама:       — И зачем тебе это?       Петя не сразу понимает, о чем она. Потом предполагает, что речь о пропавших воспоминаниях, но всё-таки уточняет:       — Ч-что?       — Жил бы и жил, раз дали такую возможность, — продолжает женщина и наконец поворачивает к нему голову. — Чего ты там встал? Иди сюда, сядь рядом, раз пришел.       Петя слушается. Чего он от своей жизни не ожидал, так того, что будет сидеть у собственной могилы. Со сломанным крестом.       — Почему он такой? — спрашивает неожиданно для себя.       Подумаешь, собаки сломали, или ветер, или какой ненавистник пришел и выместил злость — но почему-то кажется, что это очень важный вопрос.       Женщина снова хмыкает.       — А сам не догадываешься? — Она лукаво подмигивает ему.       Петя догадывается, но верить в свое предположение не хочет. Поэтому отрицательно мотает головой. Не срабатывает — женщина вздыхает и говорит:       — А я думаю, догадываешься, так что отвечать на это не буду. Мой тебе совет, Петь: иди и живи. И не думай о всяком лишнем — зачем оно тебе? Раз дали второй шанс, пользуйся.       Некоторое время они молчат. Где-то в деревьях поют птицы. Странно, Петя всегда думал, что на кладбищах только вороны и водятся, а нет — соловей заливается, еще какая-то мелочь ему подпискивает.       — А память? — негромко спрашивает Петя. — Или про это тоже не думать? Я как бы… не жалуюсь, просто… Это были важные воспоминания.       Женщина медлит, о чем-то думая, потом отмахивается:       — Ну раз важные, значит вернутся. Помоги им немножко, и вернутся. Это побочный эффект — поверь, бывают и хуже.       И бывают люди, с которыми говоришь и всегда легко чувствуешь, когда нужно закончить разговор и уйти. Так что Петя медленно поднимается, наконец отводя взгляд от креста. Несмотря на то, что он толком ничего не узнал, ощущение такое, будто в церкви исповедался. Только никакой священник ему помочь бы не сумел, — а эта женщина парой туманных фраз отчего-то смогла.       Или не она. Может быть, наконец дошедшее до мозга осознание, что он… умер. По-настоящему умер, без шуток. Вот не было в мире Пети Хазина целых три недели.       А потом появился опять.       Стоит ли спрашивать и разбираться, или лучше закрыть глаза на всё и, действительно, воспользоваться данным шансом? Осознать что-то и в кои-то веки поступить правильно?       — Еще один вопрос… — неуверенно проговаривает Петя, не решаясь вот так просто уйти. — Я теперь должен вам что-то? Или… или почему?..       Женщина фыркает и наконец, впервые за эти минуты, смотрит Пете прямо в глаза. Того пробирает тем, как они переливаются абсолютно нечеловечески, да так ярко, что даже цвет не различить. Вот зеленые, а вот уже водянисто-голубые, а вот угольно-черные.       — Карты сказали, — просто отвечает она, улыбаясь одним уголком губ. — А понадобишься или нет — там посмотрим. Но ты ничего не должен, Петь. Ступай с богом.       И почему-то именно последняя фраза, хоть и дурацкая совершенно, Петю по-настоящему успокаивает. Что ни говори, а, восстав из мертвых, во всякое поверишь.       Он почтительно кивает женщине и уходит, давая поющим птицам обещание не возвращаться сюда как можно дольше. Еще успеет их наслушаться.       Первым же делом он едет к Игорю. Когда тот распахивает дверь, он, судя по взгляду, несколько секунд снова не верит, что ему не мерещится. Смотрит еще, как побитая собака, так, что не приласкать — всё равно, что пнуть сапогом.       Потом отводит взгляд, разом как-то сжимаясь, и буркает:       — Чего хотел?       Петя, сам не осознавая зачем, тянется к его лицу, поворачивает к себе — прикосновение к щетинистой щеке кажется до боли в груди знакомым, — и просит на грани шепота:       — Помоги мне вспомнить.

***

      Мелочи по дому Петя помнит и сам, а никакие детали их отношений — о наличии коих Петя сам догадался, не зря тоже до майора дослужился — в его голове не отзываются. Игорь пытается довольствоваться этим, честно пытается убедить себя, что это в тысячу, в миллиард, в бесконечность раз лучше, чем мертвый Петя.       Но не получается, потому что он в принципе до сих пор не верит, что тот жив и вернулся к нему. Ведь не вернулся по-настоящему, и оттого кажется то ли видением, то ли сном, то ли бредом.       Они решают поехать в Москву и самостоятельно попытаться узнать, что случилось тогда, чуть меньше месяца назад, и действительно ли убийцей был Горюнов, или полиция ошиблась. Игорю, честно, плевать. Он лишь хочет провести с Петей столько времени, сколько получится.       В участке, где занимались этим делом, на них смотрят, как на идиотов, когда хмурый Игорь нависает над не менее хмурым московским сотрудником и просит все имеющиеся документы.       — Без официального запроса я могу вас только нахер послать — ничего личного.       Игорь скалится. Уже было тянется коллеге за шкиряк, чтобы встряхнуть как следует, по привычке выбивая информацию силой, но тут Петя выползает из-за его спины и мягко перехватывает уже занесенный кулак.       — Тиш-тиш, — едва ли не мурлычет прямо в ухо, от чего по спине бегут непрошенные мурашки. — Давай-ка я сам.       Вот зачем, зачем он это делает? Нахрена?! Игорь послушно отходит в сторону и, не выдерживая, идет на улицу. Были бы сигареты, закурил бы, потому что, блять, невыносимо.       «Ты же меня не помнишь, так зачем тогда вот это всё?»       Петя выходит вслед за ним через минут пять или десять, и на его губах сияет счастливая улыбка. Он подлетает ближе, зачем-то хватает Игоря за оба запястья и тараторит:       — Дело мне, конечно, не отдали, но я полистал и тихонько кое-что пофоткал. Там инфы и правда мало, но указан адрес клуба, рядом с которым меня нашли и…       — Не тебя, — машинально поправляет Игорь.       Он честно пытается свыкнуться с мыслью, что окровавленным трупом с разбитым лицом был не Петя, а кто-то очень на него похожий. И пока Петя продолжает говорить об этом так, будто умер и правда он, это нихрена не получится, и Игорь точно сойдет с ума.       Сам же Петя осекается, смотрит на Игоря с нечитаемым выражением на лице, а потом, встряхнувшись, продолжает:       — И еще там были данные с камер, где видели Горюнова, и отметки, где удалось отследить мой телефон. Короче, погнали туда!       И они едут.       Меньше всего на свете Игорь хотел бы видеть тот чертов люк.       Меньше всего на свете он хотел бы наблюдать, как Петя, по-детски светясь от восторга, пытается проследить собственный маршрут.       — Так, я вышел из клуба, значит где-то здесь столкнулся с Ильей… Если он меня пизданул… ой, сорян, Горь. Если он его пизданул по башке, значит отошли куда-то. Куда…       Петя оглядывается по сторонам, а Игорь чувствует, что ему перестает хватать воздуха. Еще немного, и либо его вырвет, либо он закричит. А может быть, попросту разревется.       Он как будто видит сейчас со стороны всё то, что тогда происходило. И, совсем как тогда, ничего не может сделать.       Он слишком далеко. Он ни о чем не знает. Он не говорил с Петей по телефону ни разу за время, пока тот был в Москве, и понятия не имел в тот роковой вечер, что упускает последнюю возможность услышать его голос.       Они же как-то совсем по-идиотски поссорились перед Петиным отъездом. Так, что до хлопка двери, до игнора длиной в месяц. А потом Петя пришел в этот клуб и столкнулся с собственной гибелью.       — Думаю, мы пошли туда. Особо негде больше прятаться, так что… О, это ж, наверное, тот самый люк!..       Нет.       Нет, это выше его сил.       Сейчас на улице светло — но Игорю кажется, что вокруг ночь. Та самая ночь, которая забрала его Петю.       Он не замечает, как начинает идти вперед на непослушных ногах. Они ватные, одно неверное движение, и упадешь. Но Игорь не замечает, он вообще ничего больше не видит.       Только Петю, подошедшего к какому-то жуткому забору, только его, растерянно тянущегося в карман.       Видит, как по его лицу стекает кровь, пачкает бежевое пальто, падает на пальцы, которые отчаянно пытаются разблокировать телефон.       Игорь бросается вперед, наперерез решающему удару.       — Петя!..       Он сметает Петю в объятия такие крепкие, на какие только хватает сил, и выбивает их обоих в правильную реальность — ту, где вокруг свет, где бежевое пальто не испачкано кровью, а на телефоне в руке набран номер…       — Я тебе звонил, — шепчет Петя на ухо, в ответ обхватывая обеими руками, прижимаясь всем телом. — Игорь, я вспомнил.       Игорь мотает головой, отчаянно вдавливая Петю в себя. Ему сейчас кристаллически похуй, помнят его или нет, пусть хоть всё на свете забудет, пусть уйдет, если так решит, вернется в Москву или уедет куда-то за океан, — главное, чтобы был жив.       И он жив. До Игоря только сейчас доходит.       — Больше… больше никогда… не пугай меня так, — бормочет Игорь между поцелуями, которыми осыпает родное лицо.       — Игорь, — слабо выдыхает Петя, улыбается, потом зачем-то мотает головой. — Игорь, это не Илья… Он был… Ну Игорь, подожди!       Но Игорь не может ждать, он слишком соскучился, слишком много времени потерял, пока ходил, как в воду опущенный, и не верил. Глупый, какой же катастрофически глупый!       — Я люблю тебя, — говорит он, обхватывая ладонями лицо Пети, невесомо проводит большими пальцами по острым скулам. — Как же сильно, Петь, ты бы знал…       — Знаю, Горь, — шепчет тот, на секунду прикрывая глаза. — Я тоже тебя люблю. Но нам надо разобраться. Это не Илья. Это Денис Сергеевич. Он тоже здесь был, увидел меня, проследил. Илья ударил, вырубил, телефон забрал и убежал, но потом пришел он и…       — Петь, — перебивает Игорь, прижимаясь губами к его лбу. Потом к щеке, потом титаническим усилием воли отстраняется снова и умоляет: — Пожалуйста, давай чуть позже, ладно?       Петя закатывает глаза, но видно, что смущен — и что соскучился не меньше.       — Ладно, — кивает он.       И в тот же момент Игорь прижимается к его губам. Тут же проникает глубже, оглаживает и ласкает, обнимая за плечи бережно, как хрустального.       В его руках — его сердце, которое наконец-то вернулось домой.