Среди древнейших скал

      Катер должны были починить еще очень нескоро – Бакуго, измазанный с ног до головы в машинном масле, знал об этом, как никто другой. Идиот Денки лишь только и умел, что говорить под руку и греметь инструментами! По-настоящему сложные задачи брать приходилось на себя, всегда лишь на себя. И Бакуго брал – с мрачным удовлетворением, с пришедшим ему еще в морской академии осознанием: лишь слабаки мечтательно закатывают глаза, желая стать лучшими. Действительно лучшие знают, что связано с этим титулом.       Все. Всегда. Смотрят. На тебя. Когда. Возникает. Проблема.       Выдохнув, юноша распрямил затекшую спину, сграбастал ком измазанной сажей, пропитанной потом ветоши, и обмахнул им распаренное лицо. Грубая мешковина царапнула сатиновую от мазута кожу. Бакуго отшвырнул тряпку и схватился за поручни.       Гулкие металлические ступеньки вывели его из машинного на небольшую палубу катера. Парень хрустнул плечами, наслаждаясь прикосновениями ароматного, теплого ветра. Дышать на открывшемся вечернем просторе было несравнимо легче, чем в замкнутой клетке у двигателя. Победно осклабившись, Бакуго облокотился на перила. Гладкий металл обжигал тропической прохладой: сталь остывала быстро, стоило лишь закатиться розовому, мягкому солнцу. Другое дело – вода. Волны будут хранить негу дня едва ли не до следующего утра.       Парень осознал, что планирует искупаться, и лишь опустил голову. Можно было позволить себе небольшую слабость. В конце концов, они были на Острове...       Внизу, под бортом вытащенного на песок катера, мерцал персиковый огонь. Округлые, мирные тени скакали по отполированному борту, как обезьянки под пологом мшистых деревьев – проворно и просто. Халтурщик Денки что-то возбужденно рассказывал, размахивая руками. Его слушали местные дети, а также Шото, Кьёка и Деку – единственные товарищи из прежнего мира, который был, словно сон. Бакуго легонько нахмурился. Его губы застыли. «Ну конечно же, – подумал он, подбираясь к мысли, как к не подозревающему ничего хищнику – почти боком, ступая беззвучно, и то и дело сжимая увлажнившиеся ладони. – Ночь. Должно хотеться спать... Забыться сном – это естественно и нормально».       Юноша прикусил губу. Сердце чуточку сжалось. «Ага, то-то я сегодня, как скотина, работал, и все равно недостаточно сделал!» – Бакуго распрямил уставшие руки, навалился на поручень всем своим весом. Лучший. Все смотрят. «Беру на себя сложное... – Парень опустил голову. – Тцк! Хорош «лучший», который не хочет!..» Он поднял глаза и окинул взглядом притихшие, темные джунгли. Сейчас еще было не время, но полчаса спустя местная флора наконец-то уверится в том, что это ночь, а не просто гроза (на Острове бывала впечатляющая непогода с очень густыми, как чернила, синими тучами) – скоро, скоро до растений дойдет, и темноту разгонит волшебное разноцветье. Холодно-желтый и плавкий, как огонь звезд, голубой свет. Искрящиеся, словно иней, крупицы в воздухе – споры местных грибов, и психоделические, фиолетово-черные сталактиты лиан, и порхание бабочек с крыльями более яркими, чем пламя свечи!       Бакуго дернул губами. «Дурацкий катер. Дурацкий Денки. Дурацкий мотор!» – Желание спуститься вниз и наорать на инженера, а заодно и его подругу-радистку, стало невыносимым. Самолюбие жгло огнем. Превзойти, уделать всех, кто занят починкой! Сделать больше, чем они все, вместе взятые... Но... «Я... не хочу!» – Парень в расстройстве хватил кулаком по поручню.       И столкнулся взглядом со своей Цую.       Молодая жрица, должно быть, пришла проследить, чтобы дети ее соплеменников, явившиеся послушать истории занятных пришельцев, не засиживались допоздна. По крайней мере, она стояла там, внизу, у деревьев, на самом краю светового пятна от костра. Блики, отраженные от покатой стены катера, озаряли ее круглое лицо жарким, ровным, как закатное зарево, волшебным мерцанием. Бакуго вдруг ощутил, как палуба уходит у него из-под ног, как сердце мягко сжимается в груди, а затем воспаряет. Такая сладкая, такая постыдно-слабая боль.       – Эй! – Он чувствовал себя, как дурак. Словно влюбленный студент морской академии, захлебывающийся от восторга и рассказывающий товарищам о какой-нибудь «ней» в свободное от занятий время. Парень всегда презирал таких. Слушать их лепет было противно! Но теперь...       Бакуго не заметил, когда его собственный выкрик успел поднять его, окрылить. Сморгнув, он обнаружил себя стоящим одной ногой на нижней, другой – на средней перекладине бортового ограждения. Парень взбежал по ним, как по лестнице, без помощи рук, сохраняя равновесие лишь стремительным напряжением и расслаблением уставших мускулов тела. И махнул Цую.       Она повела рукою в ответ, и сердце у Бакуго заколотилось сильнее. Так стыдно-стыдно. Даже в отдалении было видно, как расслабленно стоит девушка, какая у нее изящная осанка, какие гармоничные, длинные ноги. Как и все на этом острове, Цую носила лишь самый минимум одежды из удивительно-ровного, бесшовного волокна. Всего лишь несколько полос ткани, повязанных на груди, бедрах. И копна густых, блестящих в ночном полумраке волос до пояса, даже ниже, заплетенных в чудесные дуги.       Бакуго вновь поймал себя на том, что действует подобно автоматону – он пришел в себя, уже спускаясь с катера на рыхлый, дышащий прохладой от недавнего дождика, прибрежный песок.       Цую как раз подошла поближе, и они встретились в пламенном свечении костра, многократно умноженном, но при этом рассеянном блеском покатого борта.       – Ты грязный, – отметила девушка с легким акцентом. Речь путешественников давалась ей быстро, и Бакуго подозревал, что между ними больше общего, чем могло показаться: недавно он сам насел на этого болванчика-Деку с требованием научить его местному языку. И не успокаивался, пока не вызубривал очередную порцию правил. Так, чтобы всегда быть самым лучшим.       Смысл слов Цую наконец-то дошел до его сознания, и парень пожал плечами:       – Дурацкий катер.       Собеседница окинула взглядом его обнаженный торс, чуть склонив голову. И Бакуго с замиранием сердца и каким-то совершенно мальчишеским трепетом отметил про себя, что девушка легонько краснеет. Это было видно даже в мерцании отсветов от костра: ее щеки порозовели! Кажется, она даже задержала на миг дыхание.       Медлить было нельзя. Мямлить, ходить вокруг да около – это пусть остается для Деку с его круглолицей воительницей!       – Думаю искупаться. Присоединяйся! – Да! Вот так! Ни следа дрожи в голосе, ни единого признака неуверенности... Пусть внутри каждый фибр души звенит, как струна, от волнения!       Девушка переступила с ноги на ногу. Они у нее были такие изящные, босые – и голые почти до самых бедер. Уголок губ у Бакуго помимо воли пополз вверх. Она уже смутилась, она была уже его, уже давно – и их взгляды встретились, полнясь воспоминаниями об изначальной враждебности и вызванного ей желания доказать, изобличить, опровергнуть! Они были глупые, и они думали друг о друге каждую ночь, сначала багровея от возмущения, а потом и других, смешанных, юных чувств.       – Я... нет. – Цую взглянула в глаза Бакуго, и, прежде, чем тот успел возразить, пояснила: – Не здесь. Пойдем. Покажу источник пресной воды. Только сначала – дети.       Как же его поначалу злила эта прямолинейность! Это простое, искреннее сосредоточение на сути дела. Как будто он сам был другим... Быть может, гордость и мешала признать долго-долго, но...       Как же это. Блин. Возбуждает.       Цую, сказав все, что хотела, и с туземным прямодушием посчитав тему исчерпанной, повернулась и направилась к кучковавшимся у костра детям. Болван Денки пользовался у мелких чрезвычайной популярностью, с которой далеко-далеко, дома, можно было бы сравнить разве что интерес детей к новогоднему дереву. На инженера пытались карабкаться, как котята. Инженера украшали бусами из камня, ракушками. Инженеру заплетали косички.       «Тупица Кьёка!» – вздохнул Бакуго. Когда-нибудь надо будет просто взять и сказать им обоим, чтобы прекращали смотреть друг на друга – и начинали уже целоваться. Радистка сидела у огня, рядом, и старательно делала вид, что у нее не блестят глаза от одного вида этого Денки.       Сам же Бакуго, не удержавшись, сжал кулаки от осознания собственной непоследовательности, но все-таки проводил взглядом бедра удалявшейся от него Цую. Над ними у нее были оскорбительно-сексуальные ямочки, то и дело скрывающиеся за копной покачивающихся с каждым шагом волос.       Юноша уже давно не был мальчиком – где-то там, на Земле, жила эта пустоголовая, но фигурная Кэми. Однако, первый раз в жизни его сводило с ума не только гибкое, стройное тело, но и оживляющая его душа. Та, которая сквозила в каждом движении, та, которая его поначалу берет от бессильной ярости грызть заставляла! Но берет Бакуго давно потерял во время похождений по Острову, и остались только воспоминания. И надежды.

***

      Верещащая стайка детей отправилась преодолевать последний участок пути самостоятельно – в конце концов, дойти по прямой до мерцающих впереди огоньков местной деревни должно было не так уж сложно?! Бакуго проводил их усталым взглядом, а потом посмотрел на свою спутницу, молчавшую всю дорогу. Раньше бы это одновременно и обрадовало бы его – не пришлось огрызаться! – и дико взбесило: «Что, сказать нечего?» Но это была Цую, и он привык к ней. Не пожелал бы другой, отличающейся от ее, красоты. И ее нежной, любимой странности.       Оставшись наедине, молодые люди встретились глазами, и девушка потупилась почти сразу. Бакуго победно сощурился: в первые дни жрица играла с ним в гляделки, не переставая. Это бесило и будоражило, и заставляло наслаждаться каждой секундой, пусть и было стыдно признаться в этом самому себе. Теперь же... парень не был уверен, что это битва. Она была его. Тут получалось уже что-то другое, и это одновременно пугало и завораживало.       – Идем. – Цую чуть наклонила голову.       И они ускользнули с широкой, безопасной тропы в уже начинающий разгораться холодными красками ночной лес. Веера пальмовых листьев хлестнули Бакуго в саднящее от пота лицо. Они были влажные после недавнего дождика, и в их глубине тускло тлели напитанные фосфоресцирующей живицей канальцы. С каждым мгновением свечение становилось все ярче. Молодые люди разворошили босыми ногами золу тропической ночи, и из-под нее запылали неостывшие угли – голубые, пунцовые, пастельно-оранжевые, окаймленные полупрозрачной окалиной серебристой, мерцающей плесени. Джунгли были царством буйной жизни и смерти: сияющие, как солнца, до одурения ароматно-медовые цветы соседствовали с гниющими, черными пнями, поблескивающими под луной стеклянистой слизью. Плавающие в ней пятна цвета морской волны флюоресцировали так странно, что, казалось, лишь делали гуще окружавший их чернильный, полуночный мрак. От земли по стволам тянулись белоснежно-розоватые, как зимний рассвет, нити мицелия. В воздухе разносилась вибрация от пролетающих тут и там неведомых насекомых – их крылья периодически царапали Бакуго по щекам. Иногда по шее вдруг проходила, заставляя кожу покрыться мурашками, мимолетная, воздушная щекотка. Один раз кто-то тяжелый и глупый стукнулся парню в лоб, гудя бронзовыми надкрыльями.       Джунгли стрекотали, перестукивались, пищали. Периодически до ушей доносились отдаленные клики то ли обезьян, то ли птиц – а кому хорошо спалось в такую пору? Бакуго мог их понять. Этот мир, этот Остров, несмотря на то, что напоминал сон, на самом деле был более реальным, чем жизнь на Земле. «Не хочу... чинить катер!» – вдруг сформулировал для себя юноша ясно и четко.       Его нога подъехала на мшистом, светящемся, как безоблачное небо, широком корне. И Бакуго, цыкнув, приказал себе сосредоточиться на происходящем. Цую вела его куда-то на восток от деревни, почти параллельно оставшейся по правую руку полосе пляжа. Пусть идиот Денки и его тормозная радистка, болванчик-Деку и их блистательный капитан остаются у катера! Сейчас они были так же далеки для Бакуго, как и Земля, где он знал лишь сиротство, борьбу за место под солнцем, погоню... Всю прошлую жизнь.       Парень выдохнул. Теперь его занимала совсем другая погоня: Цую не останавливалась, не ждала – как же это было удовлетворительно! Ново. Ни сюсканья, ни снисхождения – унизительного, ненужного – но и приглашение победить, доказать, проявить себя, чувствовавшееся в каждом движении девушки, не было похоже ни на что, с чем Бакуго доводилось сталкиваться до этого! Став лучшим, он бы не оттолкнул ее, как других – юноша понимал это. И хотел. Хотел быть собой для нее. Потому что Цую это так возбуждало.       И он гнался за ней, уворачиваясь от возникающих на пути широченных листьев, окаймленных фосфоресцирующей рассветной пыльцой. Перепрыгивал с корня на корень, через вьющиеся по джунглям хрустальные, глубокие потоки, пробивавшие путь к морю через неподатливые, древние скалы. Слой земли здесь был совсем тонкий, и полные живицы лианы переплетались с раскидистой паутиной корней. Они с Цую спускались к мелким, просторным заводям, полным мангров. Девушка скользила по покатым куполам их воздушных корней с такой грацией, что Бакуго оставалось только хвататься покрепче за ветки.       Она дразнила его, не задерживаясь ни на мгновение – и парень дышал глубоко, чувствуя странную, приятную уязвимость, беспомощность, одновременно являющуюся и источником силы. «Как? – потрясенно вопрошало тело, измотанное долгими часами на карачках у двигателя. – Как это, я – и совсем без защиты?» Двигаться на влажном, свободном просторе, двигаться вместе с воздухом, водой и шуршащими листьями было непредставимо приятно. «Но все-таки... как?!» – требовала ответа душа, привыкшая к грубости, холоду, сменяющемся, словно взрывами, вспышками ярких эмоций, и теперь совершенно сбитая с толку этим ровным, как неторопливый рассвет, почти нежным горением. «Почему, – кричал разум, – я, такой сильный, ощущаю себя... зависимым... И почему это... так правильно?»       С Кэми Бакуго не чувствовал себя мужчиной. Победителем, да. Неуязвимым. Свободным. Удовлетворив свою страсть, он ушел, несвязанный никакими нитями, и долго улыбался своему одиночеству. Разве не так должен был поступать лучший, которому все открыто, дозволено, в качестве платы за миллион вопрошающих, возлагающих труднейшие задачи взглядов массовки?       «Нет». – Бакуго понял, что не думал так уже очень давно. Полно, да было ли это в реальности? Нет, только во сне. В своих грезах мы делаем глупости, неспособные остановиться, подумать, изменить курс поведения. Боимся того, чего в реальности бы не испугались. Ведем себя так, словно мы в детстве, или подростковом возрасте – как угодно сюжету несуществующей, ненастоящей истории. Но Бакуго больше не хотел спать. Здесь, на этом Острове, все было реально.       Он оступился на очередном скате мангра и понял вдруг, что не допрыгнет до следующей ветки. Миг – рефлекс, протянуть руку! И парень схватился за протянутый посох молодой жрицы, даже не успев сообразить, что это было бы унизительно там, в каком-то полузабытом сне... Его пальцы сомкнулись на сухой, неровной поверхности из зеленого минерала, напоминавшего очень темный малахит без ярко выраженных узоров. Его украшали глубокие трещины, из которых доносилось свечение золотой сердцевины. Цую потянула, помогая Бакуго сохранить равновесие – и, не дожидаясь ни взгляда, ни кивка, ни смущенного «Тцк!», ринулась дальше.       Юноша запрыгнул на ветку, где она только что находилась, и его ноги спружинили. Духовно обнаженный, зависимый, полный незваной, не имеющей названия силы, он спешил за ней, с восторгом и ужасом осознавая, что отстает. И это лишь распаляло.

***

      Джунгли расступились, открывая перед молодыми людьми удивительную картину: небольшое, кристаллически-чистое озеро, рассыпающееся паутиной задорно журчащих по направлению к морю ручьев. С другой стороны же в него вливался спускающийся откуда-то с лесистых гор лунно-синий каскад. Известковые отложения сверкали в свете звезд замороженными волнами, глазированной плавким стеклом красотой. На дальнем берегу возвышались сахарными столбами остатки древних колонн.       – Это не священное место? – Неожиданно для самого себя, Бакуго понизил голос.       – Нет. Руины и мозаики за ними – священны. Здесь же место для омовения. Без этого дальше нельзя.       – Мы дальше и не пойдем.       – Не сегодня. – Цую подошла к известковой ступени, и, прислонив к ней свой посох, набрала в горсть воды.       Оказавшись наконец-то всего лишь на расстоянии вытянутой руки от нее, юноша выдохнул, не скрывая утомления после долгой пробежки. Жар, казалось, поднимался над его заляпанным маслом, обнаженным торсом, но это была приятная, очищающая поры и душу усталость. Цую сделала ее такой. Цую превратила то, что должно было стать бессонной ночью, полной противоречивых мыслей и бессильной ярости от попыток хоть немножко вздремнуть – в игру, жизнь, освобождение. С утра у Бакуго бы сильно ныла спина, руки, икры из-за долгих часов работы. Теперь же этого не случится. Странно было лечить усталые мышцы еще большей нагрузкой, но юноша понимал теперь, что все дело в том, ради чего все это. И что сейчас, измотанный и пропитанный потом, он – парадокс – отдохнул, излечился.       Бакуго осторожно взял девушку за запястье. Ее рука была такой тонкой, обманчиво-хрупкой, но сильной. Браслеты из флюоресцентного голубоватого камня приятно стукнулись друг о друга, как галька. Юноша почувствовал, как у его возлюбленной бьется сердце. Взгляды молодых людей встретились, и на этот раз контроль потеряла именно Цую. Не думая больше, что делает – это было понятно по глазам, на размышления больше не оставалось времени, пришла пора действовать – она провела свободной рукой по твердой груди Бакуго, размазывая водою масляное пятно.       Парень вздрогнул: прохладные капли смешались с обжигавшим кожу, благостным потом, и по телу разлилось ощущение согревающей свежести. Пальцы у Цую мелко дрожали, одновременно горячие и оледеневшие. Она потянула сжатую Бакуго руку, и положила на сердце юноши обе ладони. А затем вздохнула глубоко, выразительно, просяще-беспомощно, неспособная найти нужных слов, чтобы выразить обуревающие ее противоречивые чувства.       В груди у парня вдруг так защемило. Они всего один раз целовались с ней, и он видел – она бы хотела еще, но, должно быть, не решалась, не знала, как повторить тот момент, ту магию. Молодые люди были совсем не в себе тогда – еще бы, в присутствии живого божества Острова, бесконечно мудрого и бесконечно молодого, вечного ребенка, родного, простого и невероятно близкого любому, чья душа была на стороне добра.       Отведя сверкающий взгляд, Цую зачерпнула еще воды и надавила на грудь парня сильнее. Ее щеки горели, волосы прилипали к ним, растрепавшиеся, густые, волнующиеся на легком, кусаче-бодрящем тропическом ветерке. Растеряв, должно быть, все слова, позабыв от волнения язык путешественников, молодая жрица потянула Бакуго за руку, сжимая пальцы парня обеими ладонями. Браслеты, золотые и каменные, тихо столкнулись, звякнули друг о друга. Мгновение – и молодой человек окутался невесомой занавесью каскада. Вода растрепала его пропитавшиеся потом волосы, вымывая сажу от двигателя и пятна мазута. Огладила его усталые плечи. Проникла под пояс легких бриджей. Ткань прилипла к ногам. Между пальцами бурлили небольшие водовороты.       Цую, такая же мокрая, и при этом совершенно дрожащая, отступила на шаг, под защиту серебристых струй. Густейшие волосы подчеркивали ей шею, очерчивали плечики и бока. Она пыталась, но не могла скрыться от него – слишком белым было ее стройное, почти беззащитное под отяжелевшими полосками ткани, желанное тело, а в глазах плескалась живая, влюбленная, истомившаяся от мечтаний душа. И Бакуго, шагнув вперед, привлек ее к себе, съежившуюся от благодарности и смущения.       Вода давила на них сверху рокочущим, шипучим, успокаивающим одеялом, так что молодые люди поддались веленью природы. Опустились на скользкий известняк на колени. Руки юноши скользнули по плечам Цую. Натолкнулись на мокрые темно-зеленые ленты. Она дышала так глубоко и приятно. И, сопротивляясь самой себе, гладила ладонями его ключицы, грудь и живот. Останавливалась в страхе, смущении, останавливалась, но не могла остановиться. Бакуго старался вдыхать аккуратней: капли воды потоками срывались с крыльев, кончика носа, и эта легкая зажатость, это ограничение так распаляло. Подсказывало быть чутче, трепетнее, осторожнее – но в то же время напористее. Молодая жрица стеснялась так сильно, что парень понял: на него опять смотрят с надеждой, как на сильного, умелого, лучшего. Только теперь это было совсем по-другому. И Бакуго взял на себя ответственность, не сжимая зубов, не сводя бровей. Не задирая головы. Потому что на этот раз дело было не в нем – в ней.       Откровение лишь потом потрясло его во всей своей силе: быть лучшим не для себя, а для Цую. Тогда же молодой человек просто действовал.       Выдохнув со всей потаенной до сих пор нежностью, Бакуго провел пальцами по ее горячим щекам, смывая племенной узор под глазами. Темно-зеленая глина и искристая белая пыль окончательно смазались. Вода унесла и их, и пятна от масла. На сердце у юноши было так легко, и так больно, так хорошо, необычно. Ему захотелось заплакать под очищающим, тепло-прохладным дождем родниковой воды. Ее принесли сюда бури, грозы, оставшиеся позади, и она таяла где-то в горах, и просачивалась сквозь землю, собиралась в подземных пещерах, пронизываемых корнями Великого Дерева. И струилась по кристаллическим уступам назад, к морю, чтобы вновь испариться под солнцем и порывами ветра.       Пальцы Бакуго сжались на мокрых, липнущих к плечам Цую тканевых лентах. Внимательно посмотрев любимой в глаза, юноша зажмурился, выдохнул. И ласково потянул.