Снимать черное

      Когда дуло пистолета утыкается ему в висок, Ран смотрит вправо — на Мираи, стоящую поодаль, как и он, на коленях: подол платья испачкан в грязи, руки связаны за спиной, на щеке — красноватый след от пощечины.       Но даже так, коленопреклоненная, она держится с достоинством, присущим членам императорской семьи — спина выпрямлена, подбородок поднят — даже помада не размазалась.       — Наконец-то мы тебя поймали, — у одного из тех, кто привез их сюда, голос гнусаво-дребезжащий — Хайтани на физическом уровне неприятно слушать его. — И твою суку заодно. Вот так улов, да?       Помещение оглашается приступом глумливого смеха.       Кукольное лицо Мираи остается неизменно-спокойным: Ран упрямо всматривается в ее холодные глаза, ища там признаки подступающей истерики — пусто.       Кто-то — один из мужчин, окруживших их — хватает ее за подбородок грязными пальцами.       — Какая хорошенькая.       Опускает ладонь ниже, ведя пальцами по шее до линии декольте — на его невесте лавандовое платье, пышное, с нежным кружевом. Ран, когда видит ее в нем, еле сдерживается, чтобы не закатить глаза: не отражает суть Мираи — даже на сотую долю процента.       Ран бы одел ее в сверкающую сталь.       — До этого таких только на обложках журнала видел, да? — вопреки язвительности фразы, Мираи произносит ее почти нежно.       — И разговорчивая. Мне нравится. Мы с тобой найдем общий язык, милашка, — улыбка многообещающая.       — Не сомневаюсь, — вот и все, что она говорит в ответ.       Все, что делает — тихо смеется, хотя ситуация паршивая: они вдвоем черт знает где, оба связанные и беспомощные.       Их оставляют на несколько минут: мужчины выходят на улицу о чем-то посовещаться, и Ран негромко подмечает:       — Отлично держишься.       — Мне зарыдать? — она поворачивается к нему, надменно выгибает правую бровь – голос так и сочится ядом. — Скажи мне, что у тебя есть план, и нас не убьют в этом вонючем амбаре.       Ран фыркает.       — Конечно, есть.       — Надеюсь, его основой не является твой брат?       — Чем тебе так не угодил Риндо?       – Он называет меня сукой — это мало способствует зарождению дружеских отношений, — Мираи смотрит на полуоткрытую дверь, за которой слышен хохот и голоса. — Хотя я готова позволить называть себя как угодно, если он сейчас эффектно появится и перестреляет всех.       — Риндо не любит театральщину.       — А, так вот почему мы с ним никак не поладим, — хмыкает она, поводя плечами, затекшими от неудобного положения.       Не вздрагивает, когда мужчины возвращаются.       И не морщится после, когда после смотрит на их трупы.       — Ты бы ее увел отсюда, — советует Риндо, поглядывая на Мираи, стоящую в сторонке. — Зрелище не из приятных.       — Она переживет, — отмахивается Ран.       Он не знает, чем Мираи набита изнутри — но точно не ватой и леденцами — и что она пережила за свою относительно короткую жизнь, но в одном уверен на сто процентов: она и глазом не моргнет, если кто-то рядом рухнет на пол мертвым.       Она и не моргнула, кстати.       Только по этой причине Ран выбрал ее из ряда других — хорошеньких дочек бизнесменов и чиновников много, но тех, кто способен составить ему конкуренцию в отсутствии сочувствия к другим — нашлась только одна.       Самое главное ее отличие от Като — когда выстрелы отгремели, Мираи не бросилась к Рану — проверять, как он. Сначала оглядела себя — после отошла в угол, чтобы не мешать; и — ни одного вопроса. В ответ на удивленный взгляд Риндо Мираи закатывает глаза: — Я знала, чьей невестой соглашаюсь стать. В ее системе ценностей все просто: она — на первом месте. Ран знает, что никакой любви у них не получится — все, на что он был способен, все жалкие крохи остались в отрезанных волосах другой женщины; безвозвратно сгинули в пучине ее гордости и его благородства.

***

      Та встреча на приеме в честь помолвки — единственное, что он позволил; совсем крохотная капля в море унижения, в котором Ран бы мог утопить Като.       Игла обоюдоострая — ему тоже было не по себе: видеть ее — одновременно близкую и далекую — с новой прической и новым мужчиной.       Последний едва ли заслуживал его внимания как отдельно стоящая единица — но его рука, по-хозяйски лежащая на ее талии, приковывала взгляд — и раздражала хуже ногтя по стеклу.       Пришлось запивать клокочущую в горле ярость шампанским — в тот вечер ушло бутылки три; и было до жути горько и смешно — он бы мог все вернуть, если бы хотел.       Если бы.       Чуточку — хотел.       Но       Запрещал       Себе       Думать.       У таких, как он, не должно быть слабостей — и спрятанного в квартире сокровища с тонкими запястьями в его рубашке, танцующей на кухне или греющей руки в его ладонях.       Мираи — не слабость. Когда пистолет ткнулся ему в лоб, в ее глазах царила привычная пустота. Она — девочка из бронебойного стекла — и его могла бы прожевать и выплюнуть.       Като тоже могла справиться с чем угодно — с чем угодно, кроме Рана. И она заслуживала большего — знать, каково это: когда тебя любят.       Искренне.       Бескорыстно.       Ран так не умел.       Вообще не умел — в понимании того, что люди обычно вкладывают в это слово.       Рано или поздно он бы спрятал ее в четырех стенах — подальше, чтобы никто не нашел; управлял бы ее мыслями, как самый заправский дирижер; знал, что она скажет в следующую минуту — и как посмотрит на него; установил бы свою власть — абсолютную и беспредельную.       Она думала, что ушла от него — но это он позволил ей уйти.       И Като, на самом-то деле, должна радоваться этому подарку — самый благородный поступок в его жизни, пожалуй, он останется и единственным.       И до конца его дней — устроить такое Рану по силам — они не встретятся. Если только на полосах газет – она увидит его в обнимку с Мираи — фото с какого-нибудь приема: оба красивые, холодные, бездушные — отвернется.       И притворится, что ничего не видела.