Пережитки прошлого.

             Когда Чжицзян впервые увидел РСФСР, одну из Республик своего товарища, он показался ему очень юным и... чистым. Также был вежливым не по годам. Видимо, слухи о суровом советском воспитании были правдивыми.       Больше ничего Китай про него сказать не мог, как бы не пытался. Всё его внимание было сосредоточено на Советском Союзе, новой лошадке на политической арене. А какая была у него история, ах! Кровавая революция. И пусть в Китае принято почитать и уважать своих предков беспрекословно, осуждать Дмитрия он попросту не мог. Да и также не хотел.       Был ослеплён.. хотя, нет. Воодушевлён появлением Союза в своей долгой, пускай и бурной, жизни.       Пусть Дмитрий был гораздо моложе Чжицзяна, в его глазах читалась многовековая мудрость, будто весь мир он знает вдоль и поперек, и даже не по наслышке. Глаза были глубокими, зелёными, будто дремучий лес, а на солнце блестели изумрудами. Волосы походили на теплый янтарь и, казалось, пахли медовым шоколадом.       У Китая была прекрасная, прекрасная первая любовь за свои почти-шесть тысяч лет.       Союз отличался от всех благородством и твёрдыми принципами, которые даже не поддавались обсуждениям или сомнениям. Он просто знал, как и что надо делать и никогда от этого не отказался бы. И пусть тот пытался переписать свою историю, Чжицзян прощал это ему, считал юношеским и аккуратно пытался менять его мнение.       Да, Китай всех считал юношами, чуть ли не мальчиками. Но вот Дмитрий даже на парня не смахивал ни капли. Мужчина.       Казалось, он был прямым олицетворением не страны, а этого слова.       Обращение «Сяо» в его сторону звучало лишь для того, чтобы дать себе уверенность в том, что сам Китай вовсе не падок на красивых, суровых и властных русских мужчин.        Дмитрий был внушающей страх и уважение наружности. Повязка на правом глазу, появившаяся после второй мировой войны и шрамы на тыльных сторонах ладоней добавляли свой шарм. Взгляд у него стал тяжелее, он вёл себя резко с США, странами НАТО, со стороны наблюдать за таким для Китая – манна небесная. Ведь Дмитрий становился весёлым и тёплым далеко не со всеми. Чжицзян входил в число этих счастливчиков, что не могло не включать румянец на щеках, глупую улыбку на лице и бабочек в животе.              Союз процветал вместе с Советско-Китайской дружбой. Для молодой страны быстро отошёл от войны и, казалось, что «Дальше – только лучше!».       А потом началась перестройка, и Дмитрий изменился. Не сказать, что он менялся в худшую сторону (Чжицзян никогда бы так не посмел сказать), однако к нему начала прокрадываться Западная манера. Оплата долларами, иностранные бренды.       И не сказать, что Китай был категорически против того, чтобы наладить отношения с остальными странами, но иногда смотреть на то, как Сорокин любезничает с этим дьяволом в солнечных очках – было просто невыносимым.       Следом за перестройкой пришли 90-е и Советского Союза не стало. От этой мысли хотелось горько смеяться: за тысячи лет нашёл свою любовь, а она и века не протянула. Чжицзяну было достаточно любить в одну сторону, ему и взаимность не была нужна, просто радость от того, что ты можешь находиться с дорогим тебе человеком грела душу. Сейчас же сердце разбивалось на тысячи осколков – по одному на каждый год жизни Китая.       Теперь не было СССР, остались только 15 его республик. Один из них – РСФСР, ныне Российская Федерация оказался главным преемником, что было не сильно удивительным. Его отец души в нём не чаял, ругал, конечно, но только потому что Саша сорванцом был и хулиганом, однако очень амбициозным молодым человеком.       Когда Чжицзян увидел уже-Александра, уже-Российскую Федерацию, сказать про него можно было многое. Он выглядел потерянным, напуганным, но держался на людях молодцом, вселял прежний страх, что и его отец, пусть и молчал большую часть переговоров. Но от него не веяло уверенностью и спокойствием, которое требовалось.       Он ведь совсем мальчишка.       Так подумал Китай, когда увидел его после распада СССР. Хотя и Дмитрий не был особо взрослым, когда свергнул Империю, но он-то планировал это.       А Саша нет.              Больно было смотреть, как отпрыск твоего любимого человека губит самого себя веществами разного рода и толка, алкоголем и даже табаком. Поэтому Китай пообещал сам себе (и "покойному" Дмитрию Сорокину), что за мальцом приследит, но пока из далека, как и раньше.       Сейчас же язык не повернётся назвать Российскую Федерацию мальчиком или снисходительным "Саша". Только Александр, только Дмитриевич.       И отношения с ним у Китая хорошие вновь. Можно сказать даже, что отличные. От жителей России всё чаще слышится «Российско-Китайская дружба на веки!», что грело душу и напоминало о былом.       Александр больше не выглядел зашуганным подростком. Он стал мужчиной.       У него были те же глубокие зелёные глаза, громкий голос, звонкий смех. Разве что волосы были светлее, а сам он был более раскрепощённым, чем его отец. Часто от него шла пассивная агрессия, но и не реже стальная хладность, присущая уже его отцу.       Правда, страсть к сигаретам с 90-х не ушла, но за это Китай ругать не имел права.       Как говорится, «если бы не схожий интерес, нас бы не было здесь», поэтому они вдвоём сейчас у входа в многоэтажное стеклянное здание, оба курят. Точнее, оба курили. Чжицзян уже даже выкинул сигарету в урну, в то время как Александр достал вторую.       И только в этот молчаливый момент, в перерыве между бесконечными переговорами, собраниями, тёрками с собственным братом и со всем миром заодно, во время привычного рассматривания лица Сорокина-младшего, Китай понял кое-что для себя:       – Ты очень похож на своего отца.       Саша еле заметно дрогнул, выныривая из собственных рассуждений, обдумывая поступившее в голову предложение с сильным, но от того не менее приятным акцентом. Даже наоборот, он казался очень даже милым.       Смотрит на собеседника анализирующе, с сигаретой во рту и нахмуренными бровями: пытается понять, с каким эмоциональным окрасом это было сказано. Потом слегка печально усмехается и кидает окурок себе под ноги, от чего хмурится уже Чжицзян.       – Ага. Мне часто такое говорят.       Казалось, что ему не требовалось и минуты, чтобы задуматься о чём-то новом, далёком и личном. Снова пустой взгляд, направленный куда-то вниз, в серый асфальт, а не на Чжицзяна.       Это часто раздражало.       – Тебе не нравится, когда так говорят?       Он старается заглянуть юноше в глаза, что получается с успехом: на его лице даже улыбка, под которой Китай чувствовал себя мальчишкой, что тоже раздражало не мало.       – Когда так говорят другие - не нравится. Ты - другое дело.       Он снисходительно, по-наставнически треплет Чжицзяна по волосам, из-за чего несколько тёмных прядей выбивается из аккуратного хвостика, а затем заходит внутрь здания, стрельнув взглядом.       – Пошли, нас заждались, лаоши.       – Я просил не называть меня так.       Саша на это только прыскает, пока Китай приглаживает волосы, скрывает румянец и старается собрать себя по кусочкам за несколько минут, ведь Россия стреляет глазами так, что аж наповал.