Кровь. Не ее. Его.

      Кровь.       Он проснулся от едкого запаха ржавчины и потер саднящие губы.       Снова. Во рту был противный железный привкус, чуть солоноватый, такой знакомый. Он сглотнул, посмотрел на ладонь.       Кровь. Алая, теплая. Не ее. Его.       Опять прикусил губу во сне.       Весь в холодном поту, дрожа от озноба, он встал с огромной пустой кровати и подошел к распахнутому окну, глотнул воздуха. Сердце стучало, неровно, неохотно, как всегда после этих снов. Он прислонился лбом к шершавой кладке проема, надавил, вцепился пальцами в камень, сжал до боли. Не помогло. Ногти давно обломались, и дрожащие пальцы привычно кровоточили.       Кровь. Такая алая и обманчиво-яркая на искристо-радужных крыльях. Изящная драконица смиренно лежала на алтаре, томно выгнув гибкую шею. Теплые золотисто-карие глаза закрыты. Закрыты безвозвратно, навечно. А эти самые крылья, мягкие и нежные, крылья, которые он любил до умопомрачения, вывернуты под странным углом. Кровь, тоже все еще теплая, стекала ручьем и впитывалась в неподатливый базальт, разъедая мерзкую гиблую магию.       Кровь. Ее кровь, родная и манящая, такая живительная на безжизненном теле.       Он застонал, всхлипнул, а потом зарыдал в голос. Сполз на пол и скорчился, не в силах совладать с собой. Все пальцы в крови, он зарылся ими в спутанные пряди и резко дернул. Рваные сдавленные звуки неслись в пустоту, сквозь равнодушные стены, вдоль коридоров и дальше в бесконечность.       Пустота. Его никто не слышал, никто не отозвался на мучительный зов. Мраки молчали, давно, с тех самых пор. С того жуткого летнего дня, который теперь в Империи гордо величают Днем Освобождения. Он ненавидел этот день и ненавидел светящиеся радостью лица счастливых имперцев, отмечающих славную победу эльфов, людей и драконов в войне с орками.       Он был один, уже давно был один. Можно сказать, всю жизнь. Но только тогда, склонившись над распластанным телом, он смог постичь свое одиночество. Одиночество глупого гения. Наивный в своем невежестве, он отмахивался и всегда говорил, что ему равнофигственно. Равнофигственно. А ей, которая любила беззаветно, слова несли горечь.       Она… Она. Никому не сказала, никому не открылась. Взлетела в небо, так высоко, как даже он никогда не взлетал. А потом… камнем рухнула вниз, прямо на мерзкий алтарь.       Алая кровь на изломанном белом теле.       Они пытались, но не смогли оттащить его, и он сидел над поверженной жертвой, гладя нежные крылья и бессильно шепча слова, которые всегда гнал от себя. В конце концов его оставили в покое. Он не заметил. Он сидел и шептал.       Потом пришел Аскани.       Холодный, замкнутый, надменный. Сжал плечо, сказал едва слышно:       — Шон, ты… Пойми, это ее выбор. Идем. Идем? Нужно проститься с ней, как подобает.       Он не смог. Стоять и смотреть, как любимое тело предают огню? Ничего не сделать? Нет. Это выше его сил, это невыносимо, нестерпимо. Это жгло. Он улетел в свой замок, пустой и холодный, и поселился в нем. Один.       И с тех пор, уже много дней, эти сны приходили каждую ночь. В них она, живая и испуганная, падала, падала и звала его… Протягивала к нему все еще чистые, манящие искристо-радужные крылья. В огромных карих глазах бесновался ужас. А потом она сдавалась и обреченно шептала, что так суждено. Судьба.       Судьба… Мраки молчали, но он работал как сумасшедший. Не вылазил из кабинета. Почти не ел. Исписал все стены в поисках решения. Он испробовал все, все проверил и перепроверил. Неважно, что это против природы. Неважно, что придется воевать, вновь. Что непременно будут еще жертвы. Он все преодолеет, всех разорвет, лишь бы… Не опоздать. Поймать ветер. Упасть камнем, но не на алтарь. В небо.       Кровь.       Ее кровь во сне, его кровь наяву.       Получится ли? Равнофигственно. Он рискнет, потому что…       Любит.