Тоска

— Как думаете, Кестлер, может быть, зря мы его оставили? Обычно подобные разговоры капитан затевал, когда серьезно выпьет, но сейчас он трезв и рассматривает пустоту перед собой. Не так заканчиваются исследования планет — ты либо вернулся, либо умер, как Чаттертон, третьего не дано, но в этом случае все равно закрадывается малый зверь подозрений, что все проделанное зря. Планеты сменяют друг друга как в калейдоскопе, потому нет времени на них сосредоточиться, они напоминают выкуренные сигареты — бычки давно валяются в мусоре, и никто не вспоминает об их назначении, потому что ресурсы идут на дело. И все же, та седьмая по счету планета, восемьдесят четвертой по счету системы не давала обоим покоя. Оба возвращались к ней, когда казалось, что мир нестабилен с его зверскими амбициями. — Мне кажется, он счастлив, сэр, — тихо проговорил Кестлер, присаживаясь рядом. — Я думаю, он и сейчас пользуется дарами этой прекрасной дамы, как мы нарекли эту планету, так, как та задумывала. Капитан тяжело вздыхает, смотрит на товарища не таясь, с тоской во взгляде. Ни семьи, ни привязанностей, только работа и еще раз работа. Капитан, как и Кестлер, в следующий момент отводит взгляд в сторону, оба думают о Дрисколле, самом молодом исследователе среди них, только он, наверное, со своей еще не растерявший юношеского задора душой, имел право там остаться и пить воду, которая в один момент могла напоминать вино, а в другой — молоко, а также наблюдать миражи женщин на ручье и летать по воздуху, который держал словно за руку. Зачем, спрашивается, выбирать человечество, когда оно своими аппетитами может погубить любое чудо, которое предложит Вселенная? А, может быть, потому, что, наверное, сознание уже не то, что раньше. Оно социализировалось, привыкло исполнять обещанное другому, привыкло заботиться обо всех, кто лишен самых простых благ — видеть солнце и траву. Оба определенно не жалеют о том, что соврали в отчетах насчет «Прекрасной дамы», сказав, что она недружелюбна для людей. Это место можно было сравнить с раем, если бы тот не был всего лишь идеей. Форестер еще раз вздыхает, а потом кладет руку на плечо Кестлера, по-дружески хлопает его, когда тот переводит взгляд на него, словно жалея, а потом поднимается на ноги. — Будь мы моложе, наверняка бы не устояли, — тоскливо произносит Форестер. — И тоже бы остались. — Наверняка, сэр. В этом был бы смысл, — с такой же тоской отзывается эхом Кестлер, понимая, что оба придумывают на ходу оправдания, чтобы заглушить в душе легкую зависть к готовности принять что-то новое.